Род человеческий

С него сняли пилотку; лицо все в поту.

– Нет, Кёльн еще не взяли. Но дело не в Кёльне. Дело идет. Недолго осталось. Будь уверен, скоро попьем кофе со сливками у стойки.

Это для моего не слишком больного товарища я так стараюсь. Он улыбнулся и ответил: «Да, недолго осталось. Они скоро всё возьмут…»

Умирающий постанывает. Слышится его дыхание. Мой товарищ смолкает, потом смотрит на соседнюю койку, показывает мне на нее головой и говорит: «Они могут всех нас поубивать, его они поимели. Но моей шкуры им не видать. Я всегда говорил: я выкарабкаюсь». Умирающий корчится на своем матраце; по лицу струится пот. Похоже, его шкуру они действительно поимели.

Остальные больные говорят шепотом. Мой товарищ слегка приподнимается.

– Здесь невыносимо, – говорит он. – Они дают нам только жижу. Не доливают – литра никогда не будет. Хлеба тоже не додают.

Стон умирающего усиливается. За перегородкой по-прежнему поют три-четыре зэка. К стону примешиваются звуки песни, запах мочи. Бедняга корчится из последних сил. Лицо расплывается, черные глаза запали. Товарищ говорит мне тихо, медленно: «Знаешь, мы все равно их задавим, за-да-вим».

Мертвых в Гандерсхайме пока еще немного. Первым был один француз. Рисковый парень. Часто по утрам голым по пояс ходил умываться во двор, а ведь была осень, начинались холода. Бронхопневмония – и готово. По приказу эсэсовцев мертвеца перенесли на склад, что напротив собора. Он пролежал там три дня. Начал разлагаться. Два товарища умершего вызвались его похоронить.

Дело было вечером; шел дождь, потеплело. Они завернули его в одеяло и положили на носилки.

С ними пошел старик, который присматривал за нами, когда мы работали в карьере, винтовка висела у него на плече, в руке был фонарь. Мы столкнулись с шествием, когда возвращались с завода. Три человека: двое несли мертвого, третий охранник. Еще бы одного, и была бы настоящая процессия. Но эсэсовцы не позволили бы. Важно, чтобы мертвец не стал знаком. Важно, чтобы мертвецы исчезали незаметно, здесь нет крематория. Наша естественная смерть никого не волнует, это как сон или как сходить поссать, но важно, чтобы она не оставляла следа. Ни в нашей памяти, ни в нашем пространстве. Важно, чтобы место, где находится мертвец, не было обозначено.

Два товарища решили похоронить его в лесу неподалеку. Вернулись где-то через час. Вымокли под дождем. Все их окружили. Один из них – он был из Эна, на севере, – грел ладони о котелок супа, который только что получил. Другой хлебал свой суп и, похоже, не торопился. Он подносил котелок к самому рту, чтобы на пару согреть лицо.

– Далеко ходили? – спросил кто-то.

– Да в лесок, – ответил товарищ. Он замолчал и отхлебнул супа. Все ждали. Он продолжил, глухим голосом:

– Выкопали яму, положили его туда.

Опять остановился и больше не отхлебывал, держал котелок прямо перед собой.

Кто-то опять спросил:

– А ты помнишь, где точно?

– Да, старик пошел осмотреться, и я сделал зарубину лопатой на дереве, рядом с ямой. Потом тоже осмотрелся.

– А охранник?

– Да это старик был. Он сказал, чтобы мы все сделали как нам надо. Сам отошел, оставил нас одних.

Товарищ помолчал:

– Потом отдал честь.

Больше ничего из него не вытянули. Мы постояли еще с минуту рядом, но ему больше нечего было сказать.

Он взял котелок в одну руку, другой вытащил ложку из кармана и принялся перемешивать суп. Похоже, успокоился. Потом вдруг перестал мешать и обвел нас взглядом:

– Вот сволочи! Скоты!

Он буквально выдавил из себя эти слова, в голосе слышались неистовая усталость, злоба и отвращение.

– Нет, они нелюди, – также медленно сказал он.

Потом товарищ из Эна стал снова выскребать свой котелок, надеясь добраться до гущи. Он отправил ложку в рот, потом следующую, потом еще одну. Он скреб свой котелок, а там ничего не было. Тогда, потеряв всякое терпение, он сказал все с той же злобной медлительностью:

– Гадость. Одна жижа.

Воскресенье приближалось к концу. Сейчас француз, что корчится в медчасти, умрет. Он ускользнет от недельного марша, который начнется завтра утром. Его это больше не касается. Его оставили в покое. Иногда хочется понять тех, кто бросается на наэлектризованную колючую проволоку. С одной стороны, чтобы лишить эсэсовцев того, что у него в руках, с другой – чтобы положить конец страданиям. Мертвый сильнее эсэсовца. Эсэсовец не способен последовать за товарищем в смерть. Эсэсовцу придется отступить. Он доходит до предела. Бывают такие секунды, когда можно убить себя лишь для того, чтобы эсэсовец наткнулся на предел – при виде этой вещи в себе, которой становишься, когда умираешь, при виде этого мертвого тела, которое поворачивается к нему спиной, попирает его закон. В этот миг мертвец сразу становится сильнее эсэсовца, как сильнее его деревья, облака, коровы, да все, что мы называем вещами и чему мы непрестанно завидуем. Эсэсовцы в своих эсэсовских делах не рискнут отрицать маргаритки в лугах. Маргаритке плевать на законы СС, равно как и мертвецу. Мертвеца голыми руками не возьмешь. Да, они могут измываться над его лицом, да, могут разрезать его тело на куски, но саму бесстрастность мертвого, его совершенную обездвиженность голыми руками не возьмешь – они ответят на каждый удар.

Вот почему мы здесь не всегда всецело боимся смерти. Бывают такие секунды, когда смерть раскрывается вдруг в виде самого простого средства свалить отсюда, отвернуться от всего, послать все подальше.

Француз умрет, как они этого хотели. Всякий раз, когда оказываешься перед эсэсовцем или мастером, тебе ясно, что они хотят, чтобы ты подох. Забыть это – значит отдаться непростительной иллюзии. Мы помним, как улыбнулся староста блока в Бухенвальде, когда товарищи попытались помешать отправке того, кто явно не перенес бы пути. Мы снова и снова думаем, как неуместна была эта попытка. Однако даже теперь, несмотря на место, которое мы обеспечили себе в аду, несмотря на привычки, которые мы здесь приобрели, нам случается вести себя так, как если бы мы готовы были поверить, что, когда человек в опасности, окружающие должны попытаться его спасти. Даже теперь, когда на заводе кому-то не хватает сил, чтобы поднять тяжелую деталь, он, бывает, говорит мастеру:

–

Ich bin krank

[30]

[Я болен (нем.).]

.

Или говорит о товарище:

–

Er ist krank

[31]

[Он болен (нем.).]

.

Ему хочется думать, что мастер остановится, смутится, может, даже скажет:

Langsam

…

Но тот выпаливает в ответ как автомат: