Род человеческий

Я начинаю приставать, он говорит, что ему нечего сказать. Похоже, он о них не думает, ну просто совсем не думает».

Юный придурок смотрит на нас, сбившихся в кучу в карьере. Идет поговорить с охранником. Охранник – старик, предпочел бы оказаться дома. Придурок не может взять в толк, почему охраннику нет до нас никакого дела, почему он позволяет нам, будто домашним животным, нехотя отрабатывать наш хлеб. Он же из гитлерюгенда, ему можно довериться. Старик отводит глаза. Юный придурок никак не уймется и спрашивает, не противно ли ему воевать вот так, сторожа стадо скотов. Солдат отвечает, что ему плевать на войну. У него меховая подкладка с русского фронта. Винтовка на плече, он не будет в нас стрелять, не будет нас доставать. Рука придурка тянется к штык-ножу; он не сводит с нас глаз. Часовой послал бы его подальше, но, возможно, у хозяйки найдется лишний кусок свинины, к тому же этот юнец из гитлерюгенда.

Придурку мнится, что солдат держит его за мальчишку, и он убирается восвояси, прямой как палка.

На дне карьера дюжина зэков сбились в кучу, чтобы защититься от холода. Те, кто остался снаружи, пытаются пролезть в середину кучи. Нижнюю челюсть сковало холодом. Пытаешься что-то сказать, язык скользит, слова складываются лишь наполовину. Ведешь свою крохотную битву, чтобы отбить, завоевать лишний сантиметр тепла, чтобы пробиться вглубь кучи и там удержаться. Прилипаем друг к другу. Тремся друг о дружку, глухо сражаясь за то, чтобы вытеснить того, кто в середине, – не имея ничего против него, не ругаясь с другими, ну разве лишь изредка вырвется «Вот сволочи!» – и кто-то все равно окажется снаружи, в свою очередь станет щитом. Время от времени раздается смех – это от холода. Это как будто треснуло лицо. А снаружи ты словно нагишом. Все время опасаешься за легкие. Об этом раньше не думалось. Никогда не понять, когда именно тебя зацепит. Легкие уже не ощущают укусов холода. Его власть распространяется без лишних слов, без лишней грубости. Сразу и не поймешь, что приговорен к смерти; а потом увидишь, что сопротивление бесполезно. Легким не прикажешь, ничего у них не попросишь. Они глухи и к молитве, и к воле. Холод сильнее эсэсовцев.

К нам подходит

Blockführer SS

– помощник лагерфюрера. Косая сажень в плечах, классическая арийская морда гигантских статуй нацистского производства.

Куча распадается на глазах. Все расходятся по стенкам карьера; кончиками распухших пальцев – даже кулак не сожмешь – берешь камень поменьше и несешь к тележке. Подходит и охранник. «Los, los!» – произносит он не очень уверенно. Он не привык лаяться. На него смотрит эсэсовец – широко расставив ноги, весь вытянулся, в руке плеть, фуражка с черепом и костями надвинута на самые глаза.

«Придурок, ты же ничего не видишь. В это мгновение, если бы я только мог взять тебя за шкирку, встряхнуть, первым делом я бы тебе вдолбил, что у меня дома есть своя кровать, есть дверь, которую я могу закрыть на ключ, что если кто-то хочет меня увидеть, он должен сначала позвонить в мою дверь. И что нет ни одного из этих типов, которых ты здесь видишь, чье имя не фигурировало бы на листе, слышишь, и кого не хотелось бы сжать в своих объятиях. Как тебе это понять? И что есть девушки, которых не отличишь от немецких девушек, ради них мужики согласились бы принять смерть, их образы запечатлены на фотографиях, с которых в это самое мгновение не сводят глаз в теплых домах, но сейчас они преобразились в зебровидных старух, совершенно неотличимых от той падали, что перед тобой. А есть еще старухи, как твоя бабушка, матери, как твоя мать, рожавшие ровно так, как она разродилась тобой, в это самое мгновение они дерутся друг с дружкой за миску похлебки, но у них седые волосы, правда, их сбрили. Я сказал бы, что мы тоже были когда-то мальчишками, кричали во все горло, что над тобой, так же как надо мной, когда-то ворковала мать! Что это о тебе, мой маленький эсэсовец, можно было сказать: „Какой прелестный ребенок!“ Если тебе это сказать, ты бы, наверное, ответил со смехом „

Ja wohl!

“

[27]

[«Так точно!» (нем.).]

. И добавил, что сейчас ты просто эсэсовец, что сейчас все немцы твоего возраста эсэсовцы».

Считается, что нам хочется поубивать эсэсовцев. Но стоит вдуматься, как становится ясно, что это заблуждение. Все не так просто. Чего хочется, так это чтобы для начала была возможность поставить его на уши, вверх ногами. И поржать, поржать. Нам, мы ведь люди, человеки, тоже хотелось бы немного поиграться. Конечно, долго тут не поиграешь, но чего хочется, так это, чтобы была такая возможность – поставить его на уши, вверх ногами. Вот что хочется проделать с богами.

Тележка, укатившая к лагерю, возвращается. Что же мы делаем? А вот что: одни откапывают камни, другие вырывают их из земли, третьи бросают в тележку, четвертые толкают тележку к лагерю. Вот что мы делаем, но мало кто это сознает. Капо сознают, те, кто идет по дороге, тоже, они должны это видеть. Мы же это забыли. Охранник тоже.

Вернувшись с карьера, поели супа. Одна жижа, хуже не было с момента прибытия в лагерь. Процедура все та же: сначала водица, на дне остается несколько кусочков картошки; отхлебав водицу, секунду ждешь, смотришь на горку картошки на дне котелка, а потом – вперед! После чего – только дно котелка, металл, который выскребаешь, и он чуть позванивает.

В это воскресенье после обеда нас оставили в покое. В соборе страшный холод; я растянулся на матраце, завернулся в одеяло. Рене, сев рядом, пишет дневник.

Слепой, что спит на соседней кровати, набросил одеяло на спину и пошел повидать друга, дремавшего чуть дальше. Он нанес ему настоящий визит. Слепой думал, что дружок с ним поболтает. Но товарищ сразу принялся жевать хлеб, припасенный с утра. Он не сводил глаз с этого куска, только его и видел.

Молчание было нарушено, когда он заметил, что Кёльн так и не взяли, а значит, к Рождеству не выбраться. Он не осмеливался назначить конец на весну. Похоже, не понимал: то ли это отчаянно поздно, то ли слишком рано. «Но что же было тогда ночью с этими самолетами! Они наверняка отступили, это же было видно по мордам мастеров!»

Слепой жадно прислушивался. Он же не видел морд мастеров. Ему просто хотелось, чтобы приятель продолжал говорить, но тот уже клевал носом. Разговор не клеился. Слепой стал нервничать.

– Сердца у тебя нет, – заметил он.