Страница 35 из 49
И казалось бы: что тут такого? Его соперник слился год спустя, и сейчас его главное призвание – быть душой компании, примерно такой же, как та, биологическая Тэмова мать. Усилия географички спущены в таз – или в недра земли, как угодно.
А Тэм? Он давно студент, на курс старше одноклассников, его ценят на кафедрах, и ему не надо подмазываться, как почти всем идущим на красный диплом…
Но тогда ему всё равно было очень больно. Больно от несправедливости.
Он предпочёл бы не знать или хотя бы не думать об этом. Но всё равно думал. И ненавидел школу. Никогда в жизни он не пойдёт ни в какую школу работать!!
И сейчас он будет думать о том, не она ли это сделала. Не Нинка ли утащила его доклад, не сожгла ли, чтобы он от неё не уехал.
Неужели всё так, как с упрёком говорила она? Что она для него на втором месте?
Да нет же! Чёрт с ним, с докладом, гори он в огне вместе с Москвой и всем миром, провались они в пропасть без дна и памяти!..
Дело не в этом. Дело в червячке. Маленьком червячке недоверия.
И ведь умел же он читать биографии. Целые биографии людей. Умел, хотя и старался этого не делать: неправильно, неэтично.
Почему вместо этого не мог он считывать мелочи?
Он любил Нинку. Любил так, что отчётливо видел себя окровавленным и недышащим – в ситуации, когда это могло бы спасти ей жизнь. Но героизм – одно, а совсем иное – дни, которые текут друг за другом и в которых тебя сводят с ума.
Он начал вспоминать. Удивительно, но раньше всё это не казалось ему ужасным или даже неестественным, потому что было неразрывно связано с ней. Друг Генка сказал когда-то: если ему нравится девушка, то нет у неё недостатков, она нравится ему в целом. И он не имел в виду, что недостатков не видит. Генка – будущий художник, он видеть обязан. Он подразумевал, что недостатки для него превращаются в достоинства.
Генка говорил о внешности, а Тэму казалось, что эта странная ловушка сознания распространилась на его жизнь с Нинкой в целом. Всё тогда было прекрасно.
Когда он месяц доставал проходку на «Ак Барс» – «Салават» и не пошёл на матч. Нинка спросила тогда: тебе что важнее – хоккей или я? И смысла идти уже не было. Он бы всё время думал о том, что хоккей ему важнее, что он скотина и что её потерял.
Когда она в каждой ссоре напоминала ему про мать. «Ты несправедлива», – говорил он. «А у тебя мать пила, – отвечала она, – и что?» «При чём тут это?» – спрашивал он. «А ни при чём, – пожимала она плечами. – Просто твоя больная тема. Я защищаюсь как могу». «Это подло», – замечал он. «Зато работает. Ты ещё хочешь спорить? Нет? Вот и славно». Вот так мать поспособствовала миру в их союзе. Споры почти закончились.
Когда на неё напали парни с её двора и Тэм после профилактической беседы с ними отправился в травмпункт. «Романтично, – заметил пожилой врач, оглядывая его фингалы. – Мой Михандрий вчера в похожем образе домой явился. Сказал, что соседка подговорила на неё накинуться – как бы. Хахеля испытать хотела. Мой-то дурак уж год за ней бегает. Нинка-блондинка, змея…»
Друзья, да тот же Генка, твердили ему: беги! Он не слышал. Жалел их – им было неведомо.
Решение настигло внезапно – изначально он ведь пришёл к ней поговорить. Бог с ним, с хоккеем, с матерью и фингалами. История с докладом оказалась – нет, не последней каплей, а ведром холодной воды.
Теперь он всё видел. Морок рассеялся. Нет, видеть не надо, было – и ладно. Он умеет направлять мысль туда, куда ему нужно. Думал, что разучился, но сейчас всё возвращается на места. Нет, не так: ничто и не уходило. Словно вернулся после полугодового отсутствия, а в комнате всё по-прежнему. Только пыль бы смахнуть.
Он будет жить. И единственной отдушиной ему станет наука. Да, эта мысль всё равно лезла в голову и мушкой мелькала в глазах. В конце концов, если любовь оказалась болотом, в котором не тонут, а сходят с ума, а сумасшествия он боялся больше, чем одиночества, то…
Что ж, тогда пусть так и будет. Наука. Она не тронет его рассудка, потому что пострадать от науки может лишь дилетант.
Это тоже было решением. Но уже не решением-чувством. А решением-мыслью. Такие решения всегда в человеческой власти.
Как и добровольное одиночество.
* * *
Нинка брела вдоль дороги. Зима как-то быстро уступила хлипкому мартовскому солнцу, и не требовалось кутать голову.
Всё было кончено.
Вернее, кончилось-то ещё тогда, в декабре, у неё дома, когда он ушёл и не возвращался.
Но сейчас она перешла и эту грань. У неё чужой паспорт и новое имя. Та девочка наверняка бы не злилась, если бы знала, каково Нинке сейчас и что её ждёт.
Живот тянуло, и хотелось сахара – не чего-нибудь сладкого, а именно сахара, чтобы грызть его и слышать скрежет зубов. Или тогда уж соли… Это теперь неважно.
Она как раз собиралась ему рассказать. Но он опередил её.
«Мы не поговорим».
Почему она не могла чуть-чуть подождать? Почему узнала о беременности только после того, как стёрла с лица земли научную работу Тэма? Может, успей она ему рассказать, он бы сам никуда не поехал?
Конечно, был ещё способ заставить его остаться. Самый надёжный и самый жёсткий. Рассказать о себе. О том, что он может не застать её, когда вернётся. Тэм ведь не знал и этого. Нинка не хотела быть жертвой в его глазах.
У судьбы свои шутки. А у Нинки? Презумпция невиновности.
Она остановилась посреди шоссе.
А что это вообще значит – презумпция? Ей всё равно не верят. Выходит, что только на бумаге это и несёт смысл. А в жизни – полный бред.
Возле неё притормозила пучеглазая «Волга». Нинка уже и забыла, что они существуют.
– Ты откуда? – спросил курносый парень в зелёной бандане, слегка морщась от пыли и хорошего настроения.
– Ниоткуда, – ответила Нинка. Но это прозвучало не грубо, а как секретный код, по которому парень мог опознать своего. Девочка из ниоткуда, и только.
– Садись, – он мотнул головой. Бандана явно помешала привычному жесту: прибивала волосы ко лбу и вискам.
Она никогда не боялась садиться в попутки. Даже сейчас, когда, казалось бы, больше причин себя поберечь. Но она об этом не думала. Не думать о том, о чём до́лжно, – её проклятье и её талант.
– Тебя как звать? – спросил парень. Перегнулся через неё и от души хлопнул дверцей, потому что у Нинки закрыть дверцу как следует не получилось.
– Ксюша.
Пора привыкать.
Парень удивлённо засмеялся.
– А меня Ксен! Правда, не по паспорту…
«Меня тоже не по паспорту. Но об этом ты не узнаешь».