Страница 34 из 49
Глава 19
Студент второго курса факультета биологии и географии Тэм Батрутдинов был в отчаянии.
Доклад, который он готовил для универа и который был его пропуском в Москву на конференцию, куда-то исчез. Печатался он на казённом компе, а сохранить на дискету Тэм не догадался.
Он перекопал всю отцовскую квартиру, где теперь толком не жил – так, ночевал иногда, и то редко. Ночевал он, среди прочего, и в универе, поэтому две ночи потратил на обыск кабинетов и библиотеки. Доклада нигде не было.
Тогда он отправился туда, где бывал чаще, чем дома, а в последние дни – даже чаще, чем в универе.
Нинка открыла сразу.
– Я же просил тебя, – с упрёком сказал он, – смотреть в глазок.
Больше он ничего сказать не успел, да и не нужно было. Слов не возникало как таковых, существовали только глаза, губы, плечи. Волосы, светлые, крашеные, яркие. Как может отсутствие цвета быть ярким? Думать об этом – двинуться умом.
И вроде всё хорошо, и к чёрту доклад… Кого он волнует, в конце концов?
Но если догадки верны, получится порочный круг. Дело-то будет уже не в докладе, а в ней. Всё это утратит силу.
– Нинк, мне нужно кое-что у тебя спросить.
– Вперёд, – она отклонилась от него и посмотрела в глаза, оставив худую руку на его стриженой голове.
Он рассказал про свою потерю.
– А ты собирался в Москву? – уточнила она.
– Вообще-то да. И ты это знаешь.
– Впервые слышу.
– Нинк, у меня документы были перерыты; никто, кроме тебя, этого сделать не мог.
То, что она солгала, будто не знала о его планах, подтачивало ещё сильнее.
– Про Москву знаю, – согласилась она. – Причём не от тебя, а от ребят. Случайно выболтали.
(На смену заточке – острый укол.)
– Да не делал я секрета из этого. Утвердят или нет – выяснилось бы позже. Тогда бы и предупредил.
– И снова за два дня?
– За три, – ответил Тэм. Сарказм помогал ему держаться спокойно. – Что тебя вообще напрягает?
– Да то, что ты меня в игнор поставил!
(Она всплеснула руками.)
– Доклад – это капля в море, Тэм! Я тоже устала от этого, веришь, нет?..
– Да где в игнор-то?!
Тэм понимал, откуда в ней это. Если бы она не бросила свой юрфак на первом курсе, если бы нашла себе хоть что-то…
А впрочем, ничего бы не изменилось. Ей не хватало внимания. Не хватало хронически, все её семнадцать лет. Всю детдомовскую жизнь и полгода с ним.
Он и сам себе казался скотиной…
Даже сейчас. Ведь есть ещё, есть вероятность того, что с докладом – не она.
– Нинк, это ты взяла его?
Ну же, давай. Раньше начнём – раньше упадём замертво.
– Ты что, больной, что ли?
Зелёные глаза, обычно полынь, сейчас – болото. Её подружки по ролёвкам любили писать о своих героинях: глаза меняют цвет по настроению. Тэму это казалось пошлостью. А она и вправду умеет? Или просто он поехал головой окончательно?
У него затряслись руки. Руки у него тряслись ещё с детства, когда нужно было бежать, прятать от матери бутылки или прятаться самому, пока отец не вернётся с раскопок…
Это сродни ностальгии.
– Ты или нет? Нинк, просто скажи!
– Нет!
Он боролся с собой.
– Я не верю тебе.
Нинка посторонилась.
– Зайди поищи.
Так она учила его доверять. Он бы потерял её, если б послушался. Остался стоять. И заработал много очков.
Правда, они ему были уже не очень-то нужны. Он сам пока этого не понял, но она увидела что-то такое в его глазах и резко сменила тактику.
– Тэм, клянусь, что я этого не делала.
Он оставался тихим и собранным.
– Нинк, мы это уже проходили. Цена твоей клятве…
– Что? Что – цена? Я просто люблю тебя!..
– Ты не меня любишь. Ты просто эгоистичная…
– Ты сам урод!!
Тэм медленно опустился на пол, прямо у двери когда-то такой родной для него квартиры. Он вдруг ощутил спокойствие. И миг спустя понял, что это – принятое решение. Есть решения-мысли, к которым человек приходит сам. И есть решения-чувства, которые его сильнее.
…В этой противной, зудящей тишине они просидели долго; наконец он встал.
– Я пойду.
Она всегда успокаивалась быстро. Но Тэму от этого легче не было. И отменить решение он не мог.
– Хорошо, – ответила Нинка. – Мы потом ещё поговорим.
Он уже переступил порог. Остановился и встал к ней лицом.
– Нет, Нинк. Мы не поговорим.
Самое гадкое во всём этом – её глаза. Слишком большие, слишком нереальные для этого мира.
Он выдержал её взгляд, и никогда больше – ни до, ни после – не было ему так трудно выдерживать чужой взгляд.
– То есть как… Ты меня бросаешь?
– Прощай, Нинка.
Она протянула к нему хрупкие пальцы, но он отстранился.
– Не надо. Прощай.
* * *
Он не пошёл в универ.
Сам не заметил, как очутился в парке, не по-зимнему оранжевом, издевательски живописном. Всё возвращалось на свои места после полугодовой катастрофы и полугодового счастья. Где-то там позади оставались взгляды, слова, и биение сердца, и то, как после одной из ссор он не ел две недели.
Теперь он видел вдали покой, как видят землю после долгих ночей в качке. Но что за этим покоем? Пустота?
В девятом классе его очень не любила географичка. Возможно, потому, что знал он раза в три больше, чем она. И хотя Тэм всю жизнь был застенчив, а острил только в кругу себе подобных, учительница не понимала этого. Может, у неё не было времени понять, потому что он часто отсутствовал: ездил с отцом на раскопки. А может, раскопки только усугубляли дело: это ведь тоже опыт. А скорее всего, ей застило глаза собственное уязвлённое самолюбие. Словом, она усматривала в каждом его взгляде, в каждом жесте издёвку и за всё вместе не любила ещё больше…
И был у него одноклассник. Одноклассник успевал в географии неплохо, как успевал и в русском, и в алгебре, и на классном часе – особенно на классном часе, где нужно говорить и светить лицом. И когда писали олимпиаду, которая позволяла пойти в училище, а оттуда на геофак без экзаменов, этот одноклассник обогнал Тэма на три балла. И Тэм не занял ни одного места.
Правда, на геофак он всё-таки поступил, и безо всякого училища, и уже через год, закончив школу экстерном.
Но однажды – он уже закрыл две сессии и почти ни о чём, кроме учёбы, не беспокоился – ему случайно открылась правда. Правда о том, как подсчитывались на той олимпиаде баллы.
На самом деле у Тэма было на восемь баллов больше.