Страница 87 из 94
Тогда офицер перевернул страницу назад, на предыдущую, и назвал фамилию.
— Ланге.
Фамилия была короткая и ничем не примечательная.
Два года у меня в бумагах на этом месте стояло слово «противник».
— Он? — спросил офицер.
Я сказал: по полосе — он; по остальному не знаю и утверждать не буду.
Офицер закрыл блокнот, убрал его в полевую сумку и застегнул клапан.
Дал мне подписать лист, на котором было записано четыре строки моих слов, и предупредил, что говорить об этом я не должен ни с кем, включая командира полка.
Я подписал.
О пленном не было сказано ни слова, и я не спросил, и до сих пор думаю, что не спросить было единственным, что я в тот день сделал правильно. На обратной дороге Левшин ехал со мной до развилки и говорил о другом: что скоро начнут собирать боевой опыт по частям, что бумаги пойдут по команде и что моя, вероятно, пойдёт без фамилии.
Я сказал, что это неважно.
Он повернулся ко мне всем корпусом, чего за ним не водилось, и ответил, что важно, и что я это пойму не сегодня. Потом, уже вылезая, сказал не оборачиваясь: что за это время я научился отдавать чужое, а своё отдавать так и не научился, и что эти две вещи ближе одна к другой, чем мне кажется, и что август покажет.
На площадку я вернулся в третьем часу.
Ерохин поднимал шестёрку.
Меня он не ждал и ждать не должен был.
Задача та же. Ориентиры те же.
Наблюдателей назначили двоих. С промежутком.
Гуськов шёл вторым: масляный радиатор привезли накануне, Лунин с техником поставили его за ночь и к утру опробовали на месте.
Тюрин шёл третьим и на этот раз с земли не снимался.
Я стал у последнего капонира и смотрел, как они рулят.
Всё, что я узнал за сутки, лежало у меня в голове и не годилось ни для чего из того, что сейчас делалось на полосе.
Имя было. Блокнот был. Сходились даты.
А наверху от этого не менялось ничего.
Там менялось от двух строк, написанных коряво, огрызком карандаша, на планшете.
И от того, что вниз смотрят двое и смотрят не разом.
Кто это придумал в июле, наверху не спросят и в августе.
Двоих наблюдателей с промежутком придумал Гришин, и я не знаю до сих пор, прочёл он мою последнюю строку или дошёл своим счётом.
Спросить я не спросил. Незачем.
Если он дошёл сам, спрашивать обидно. Если прочёл — обидно вдвойне.
А в бумаге у меня стояло только то, что было.
Они ушли. Я стоял и слушал, как уходит звук.
Считал по привычке. Шесть.
Считать теперь было легче: я знал, как это выглядит сверху.
Шесть точек, и одна идёт ровнее прочих, и это тот, у кого машина сутки как из ремонта.
Больше меня наверх не пускали ни разу, и я об этом не просил.
А про август я думал каждый день до самого августа.