Страница 8 из 94
К машинам он пошёл сам и по дороге дважды остановился: у крыла и у хвоста, и оба раза трогал рукой то, на что смотрел. По этому я решил, что человек он не плохой и что бумаге моей тут не поверят не по злобе.
Проверять я собирался не строй.
С земли не видно, куда смотрит человек. Я это выяснил пятью днями раньше и с тех пор придумал одно: смотреть надо на время: глаза с земли не читаются. Если в сектор, который пара не просматривает, войдёт третья машина, то от её появления до первого движения пары пройдёт какое-то число секунд. Это число видно с земли.
Третью машину взял тот же старший и сам на ней пошёл: свободных не было.
Условились так: он подходит с северо-востока, из-за перелеска, снизу, открыто, не быстрее нормального. Никакой атаки. Просто появляется там, где его не смотрят.
Я стоял у посадочного знака с часами Лунина в руке.
Часы были не мои. Лунин сунул их в тряпицу вместе с инструментом, и до этого дня я их не доставал. Крышка открывалась туго. Секундная стрелка сидела в отдельном кружке внизу циферблата и шла мелкими толчками, так что считать по ней можно было, только не отпуская её глазами.
Пара взлетела в двенадцатом часу.
Собрались они быстро и чисто. Ведомый встал сзади и выше, метрах в восьмидесяти, и держался ровно, без рысканья. Строй они вели образцово. По шести строкам ошибки не было ни одной.
Мороз доставал через валенки, и я переминался, чтобы не встали ноги.
Старший вышел из-за перелеска на третьем развороте.
Мотор его я услышал раньше, чем увидел машину: на морозе звук ложится низко и приходит с земли, из-за деревьев, будто по снегу волокут тяжёлое.
Я поймал стрелку.
Он шёл справа-сзади и ниже, там, где положено смотреть ведомому, и ведомый в эту секунду смотрел именно туда — за себя. Своё он видел. Своё было чисто.
Три.
Ведущему эта четверть закрыта собственным крылом.
Пять.
Старший подошёл ближе и качнулся, показывая себя. Звук трёх моторов сошёлся в один и стал ровнее.
Восемь.
Ведомый не двинулся. Он держал место, и держал его безупречно.
Одиннадцать.
Старший подошёл ещё, и с земли между машинами не осталось просвета.
Двенадцать.
У меня заболела рука. Не от часов — от того, что я держал её на весу и не давал себе поднять. Поднять руку значило показать. Показать значило поправить. Пальцы я сжал на крышке, и латунь была такая холодная, что кожа к ней прилипала.
Пятнадцать.
Ведущий довернул на курс и в развороте увидел.
Шестнадцать.
Он качнул машиной и нырнул вниз-вправо, разрывая. Ведомый ушёл за ним — сразу, чисто, как учили.
Я отпустил стрелку.
— Сколько? — спросил Левшин.
— Шестнадцать. Первым увидел ведущий, и увидел случайно: он разворачивался по маршруту.
— А если бы не разворачивался?
— Тогда, может, никто. Заход был один, и заходил он открыто. Проверять надо ещё.
Левшин стоял, засунув руки в рукава, и смотрел на полосу.
— Шестнадцать секунд. Это много?
— Это два захода, товарищ майор. От перелеска до нас — и обратно.
Разбор вёл старший, а я сидел у стены и молчал.
Разобрал он честно: строй держали, дистанцию держали, разворот выполнили, обнаружили поздно. Назвал и число, которое я передал ему через Левшина.
— Шестнадцать секунд. Ясно, откуда он шёл?
— С правого нижнего, — ответил ведущий.
— Кто должен был увидеть?
Оба помолчали.
— Я, — сказал наконец ведомый. — Он у меня сзади шёл.
— У тебя. — Старший подождал. — А у ведущего кто?
Ведомый подумал и ответил то, что было написано:
— Так я и есть у ведущего.
— Значит, будешь чаще смотреть.
— Буду чаще, товарищ командир.
Ведомому было года двадцать два, столько же, сколько мне по бумаге. Шлем он снял только в конце, и уши у него были красные и примятые, а на левом виске остался белый след от подшлемника, который не сходил всё время, пока он записывал в книжку то, что говорили.
В разборе прозвучало пять вещей.
Записал он одну и подчеркнул её.
Вечером мы с Левшиным сидели в нетопленой каптёрке, потому что в землянке разговаривать было нельзя, и я в первый раз за неделю написал то, что дальше первой строки.
Тетрадь была новая, в четверть листа, выпрошенная у писаря вместе с карандашом, — моя лежала в штабе под номерами, и мысль о том, что пишу я теперь в чужую тетрадь и на срок, не отпускала меня весь вечер, хотя от неё ничего, кроме бумаги, не менялось.
Я написал два столбца, и правила в них не было.
В левом стояло короткое: ведомый держит хвост ведущего, а не свой; за непросматриваемый сектор отвечает названный человек, и назначают его перед вылетом голосом, а не бумагой. В правом — то, чего не бывает в шести строках: при каком превышении и на какой дистанции это выполнимо, а при каком нет; что делать паре, если превышение потеряно; и отдельной строкой внизу — случай, когда правило не сработало.
— Отрицательный случай поставьте первым, — сказал Левшин.
— Первым читают команду.
— Первым читают то, что написано первым. — Он подышал в горсть. — Вы сами говорили: люди помнят первую строку и последнюю. Поставьте отказ первым, и они запомнят отказ. Команду они и без вас знают, они её месяц слушают.
Я переписал, и от того, что чужой человек за один вечер поправил мою же мысль лучше, чем я сам за неделю, было неудобно — так, как бывает неудобно, когда тебе показывают, что ты вёз издалека вещь, которую могли сделать на месте.
Наверху встало: «11.1.42. Пара, державшая строй без ошибок, обнаружила заходящую машину через шестнадцать секунд после её появления». Ниже — почему. Ещё ниже — что с этим делать. И только потом шли шесть строк, которые я не тронул и трогать не собирался: редактор был прав насчёт тридцати секунд на морозе.
Ночью я не спал, и холод был ни при чём: холодно было все восемь ночей.
Я лежал и пересчитывал, чего мне стоила рука на весу, и счёт выходил дурной, потому что сегодня она не стоила ничего: старший не стрелял, лент в патронных ящиках у него не было, и вся цена дня уместилась в одну подчёркнутую строку из пяти в чужой книжке, которую я даже не прочёл.
А завтра эта пара пойдёт туда, куда пошлют, и всё, что у неё будет за спиной, — это шесть строк, зачитанных вслух второго числа, и слова старшего про то, что надо чаще смотреть, и одна подчёркнутая строка, которой я не знаю.