Чертеж и порох

Глава 22 «Черновик»

Комиссии нам не назначали и названия не дали: посадили четверых в одну комнату и поставили срок. Комната нашлась в заводоуправлении, на втором этаже, окном во двор, и в ней стояли два стола, шкаф без дверец и печка, которую с двадцать первого апреля уже не топили. К десятому мая в ней стало жарко, окно держали открытым, и во дворе под окном весь день гоняли мотор на стенде, так что говорили мы громче, чем хотелось.

Нас было четверо: Руднев, Левшин, приехавший на неделю, Кузьмин из штаба армии и я. Меня оставили здесь распоряжением, которого я не видел: Левшин сказал, что оно есть, и что в полку я числюсь откомандированным, а не выбывшим. Пятым время от времени появлялся капитан Сотников из отдела боевой подготовки второй воздушной армии, и появлялся он не для того, чтобы работать, а чтобы посмотреть, к чему мы придём.

Кузьмина я в первый день принял за писаря и ошибся. Ему было под пятьдесят, он до войны правил учебники, а с сорок первого правил всё, что уходило из штаба в части, и как называется его должность, я так и не выяснил.

О содержании он не спорил. Он спорил про длину и про место.

На третий день он мне показал две бумаги, которые возил с собой, — обе прошлогодние, обе про одно и то же и обе из разных штабов.

Первая была на девятнадцать страниц, вторая на две. Первую, сказал он, вернули с семи полков с отметкой «принято к сведению», а по второй пришли двадцать три донесения и четыре вопроса.

Первый день ушёл на то, чтобы понять, что мы пишем три бумаги.

Я приехал с одной. Три недели на заводе я правил её как одну бумагу и всё это время ошибался в самом простом: если бумага про разные вещи, то и читать её будут разные люди, и подписывать разные.

Начал Руднев. Он взял мои девять пунктов и разложил их на два стола.

— Вот эти четыре — про матчасть. Режимы, температуры, ограничения по машине. Это по инженерной части.

— А те пять?

— А те пять — про то, как летать. Это боевая подготовка. Другие люди, другая подпись, другой срок.

Я стал возражать, и возражал минут десять, и все десять минут говорил про то, что в бою температура головок и заход по транспортам — одно и то же дело, и что разрывать их значит терять связку.

Руднев дослушал и сказал, что связка есть, а подписи нет, и что я путаю, как оно устроено в воздухе, с тем, как оно устроено в бумагах.

Я сказал, что в полку это будет один человек и один лист.

— В полку — да, — сказал Руднев. — А подписывать будут двое, и каждый только за своё. Если вы это смешаете, вам не подпишет ни один.

К вечеру инженерные страницы отделились и ушли отдельной папкой, и я впервые за три недели увидел, сколько у меня остаётся: пять пунктов и оборот листа.

Четыре ушедших были лучшими из девяти. Их можно проверить приборами, а мои пять — только людьми.

На второй день то же самое сделал Левшин, только с другого края.

Он сказал, что его донесение в Генштаб — это про то, что было. Даты, случаи, потери, фамилии.

А проект указаний — про то, что делать. Разные вещи, и путать их нельзя, потому что первое никто не оспорит, а второе обязаны оспаривать все.

— Ваша фамилия будет в моём донесении, — сказал он. — В проекте её не будет.

— Понял.

— Не понял, — сказал он. — В донесении я вас назову ровно один раз и не в похвальном смысле. Про восьмое декабря там будет строка.

— Какая?

Он подумал, потом сказал, что говорить мне этого не должен и что скажет.

— «Порядок применён точно и потерю не предотвратил». Без объяснений и без оправданий.

— Пусть стоит.

Он подождал, не попрошу ли я смягчить, и, не дождавшись, кивком закрыл разговор; много позже я понял, что просьбы он и ждал — чтобы знать, чего от меня ждать дальше. Так их и стало три: инженерная папка Руднева, донесение Левшина и мой проект, и у каждой был свой читатель, своя подпись и свой срок, а общего между ними осталось только то, что все три написаны про одни и те же четыре месяца. Утвердить и ввести в действие проект могло только командование армии — командующий и начальник штаба, двумя подписями, как подписывают такие бумаги.

Ни завод, ни Левшин, ни тем более я к этому отношения не имели, и Сотников при первом же появлении сказал это вслух, чтобы никто не выдумывал. Ещё он сказал, чтобы мы посмотрели, как это делается: достал из своей папки директиву соседней армии, мартовскую, и положил передо мной, а вечером забрал обратно. Директива была не про нас и не про наши машины — про итоги зимних боёв на юге, — и читать её мне полагалось не ради содержания.

Она была устроена просто. Сначала что делал противник, потом что вышло у нас, потом что у нас плохо, а потом раздел «ПРИКАЗЫВАЮ» — и в нём отдельно истребителям, отдельно штурмовикам, отдельно бомбардировщикам, отдельно всем.

В конце стоял срок донесения об исполнении и строка о том, что указания доводят лично командиры полков до всего состава.

Я прочёл её дважды и понял, чего мне не хватало три недели.

Мой черновик был написан для человека, который хочет разобраться. А эти бумаги пишут для человека, у которого сорок минут и семнадцать дел.

Вечером я взял свои сорок страниц и прочёл их подряд, глядя на часы.

Час двадцать. До третьей страницы — пять минут, и на пятой минуте я ещё не дошёл до того, что делать.

Кузьмина я в первые три дня видел четыре раза и все четыре — мельком, в коридоре, с чужими бумагами под мышкой.

На третий день я не выдержал и спросил у писаря, когда он возьмётся за моё.

— А он уже взялся, — сказал писарь. — Он третий день его читает.

— Три дня сорок страниц?

Писарь поднял брови: будто я спросил, зачем нужна опись.

— Он их не читает подряд. Он их читает в разном порядке. Сперва последние страницы, потом первые, потом с середины. Говорит, если с середины понятно — значит, годится.

Я потом проверил: так и было. На моём экземпляре у него стояли карандашные точки на полях, и точки шли не по порядку страниц.

Кузьмин пришёл с моим текстом на четвёртый день.

Сорок страниц. Он положил их на стол ребром и сказал: восемь.

— Не выйдет.

— Шесть, — сказал он.

Я думал, он торгуется. Он не торговался.

— В полку читают до третьей страницы. На четвёртой откладывают.

Он это знал не от меня и не по догадке. Он это видел.

Я сел и стал резать.

Первым ушло всё, что начиналось со слова «потому что».

Три с половиной страницы объяснений. Почему превышение считают после захода, а не до. Почему отменяет младший. Почему смотрят двое.