Страница 53 из 94
Заявок на сбитых в тот день не подал никто, включая меня, и в журнале боевых действий против нашего вылета стоит только состав группы, время, задача и потеря одного самолёта с лётчиком; что стало с теми, за которыми мы ходили, там не записано, потому что записывать было не с чего. Машину Горелова списали актом на другой день, и акта я не подписывал — технику списывают по своей линии, — но лист мне показали, и в нём она числилась не вернувшейся с боевого задания; графы «сбита противником» ей не досталось, и разницу между этими двумя строками объяснял мне старший техник, а не я ему. У Бакулина плоскость оказалась пробита в двух местах и перебита тяга триммера; машину ввели в строй за сутки, а сам он в тот вечер дошёл до землянки, постоял у входа, послушал, как старшина называет вещи вслух, и ушёл, ничего не сказав.
Ночью я лежал и считал, сколько раз за девять месяцев он оказывался прав против меня. Насчитал шесть и сбился, потому что седьмой был спорный.
Вещи его собрали в тот же вечер: планшет, бритва, две пачки писем, перчатка от правой руки — левую он потерял в октябре и ходил после этого в одной, стягивая её зубами. Опись писал я, потому что старшина писал плохо и знал это; он стоял рядом, называл вещи вслух и подписывал каждый лист вторым, после Карцева.
Двадцать одно наименование. Я выводил их печатными буквами, как пишут в описях, и на девятнадцатом заметил за собой, что вывожу медленнее, чем надо, и делаю это нарочно.
Некоторые я помню и сейчас, и помню не потому, что старался запомнить.
Первым шёл планшет, а в нём карта, сложенная так, что наружу приходился наш квадрат; на сгибе она протёрлась до дыры, и дыра пришлась ровно на переправу.
Четвёртой — бритва в футляре, с отломанным углом на крышке.
Седьмым — карандаш, исписанный до половины, из тех, что выдают на полк по счёту. Я записал его как «карандаш химический, один», потом с минуту соображал, химический он или простой, и в конце концов взял в руки и лизнул грифель. Он оказался простой. Я зачеркнул слово и надписал сверху — единственное исправление на всём листе.
Одиннадцатой — расчёска, с двумя выломанными зубьями подряд.
Четырнадцатой — пустая папиросная коробка, а изнутри на крышке карандашом три числа в столбик и рядом буква.
Числа я переписал себе на четвертушку отдельно и так и не понял, что они значат. Спрашивать было не у кого: тот, кто их писал, писал их для себя и разбираться в них не собирался ни с кем.
Старшина стоял рядом и ни разу не поторопил.
Против последней я долго не мог написать, что это. Написал: «перчатка кожаная, одна».
Письма в двух пачках я не читал и не открывал; они ушли туда, куда уходят такие пачки, и адреса на них я не запомнил намеренно. Девятый пункт был короткий, в две строки, и писали мы его вдвоём в сентябре, споря о словах, а смысл был у нас общий: он хотел «лётчик обязан», я хотел «лётчик вправе», и сошлись на том, что стоит там сейчас, — знак подаётся молча, подтверждение даётся голосом, после подтверждения решение принадлежит тому, кто его подтвердил. В плане боевой подготовки девятый пункт — тот самый, про знак и подтверждение, — остался как был, за двумя подписями, и первой в нём стояла его.
Ни зачёркивать её, ни переписывать лист я не стал ни в тот вечер, ни потом.