Чертеж и порох

Глава 16 «Девятнадцатое ноября»

Восемнадцатого с утра сел туман, и к полудню стало ясно, что он не сойдёт.

Он лежал ровно, без движения, и полоса просматривалась на треть; дальний край поля угадывался только по тому, что там кончалась белизна и начиналась другая белизна, чуть темнее. Механики работали в нём с семи часов и к обеду вымокли насквозь, потому что туман был с моросью, и она садилась на металл плёнкой, которую приходилось стирать перед каждой работой; к вечеру у троих из четверых руки были в трещинах, а ветоши на площадке не осталось совсем, и её резали из списанных чехлов, чего в другое время никто бы не позволил.

В четвёртом часу пришёл приказ.

Приказ был короткий и странный: к утру иметь все исправные машины заправленными и снаряжёнными, готовность с рассвета, задач не ставится, из готовности не выводить.

Ни района, ни высоты, ни времени. Зачем — тоже ни строки.

Карцев прочёл его вслух и убрал в планшет.

— Вопросов не будет? — спросил Карцев.

Задавать их было бессмысленно: он знал ровно столько же, сколько мы, и это было видно по тому, как он читал — ровно, без остановок, как читают чужое.

Готовность с рассвета при тумане, который сел утром и не думает расходиться, — вещь бессмысленная сама по себе, и всякий, кто был на аэродроме, это понимает; значит, приказ писали на тот случай, если она переменится, и переменяться ей полагалось завтра. Прочесть это можно было в самом приказе, и, судя по лицам, прочли человека три или четыре, а вслух не сказал никто.

Приказ этот я перечитал четыре раза и на четвёртый стал читать не то, что в нём написано, а то, чего в нём нет.

Не было в нём срока. Не было слова «завтра». Не стояло вообще никаких чисел, кроме даты внизу.

Зато было слово «немедленно», и стояло оно там, где обычно ставят «при первой возможности».

Из этих двух вещей — отсутствия срока и присутствия «немедленно» — я вывел то, что вывел, и оказался прав, и по сей день считаю, что прав оказался случайно: те же два признака я видел в ноябре в приказе, после которого не случилось ничего.

Горелов пришёл в пятом часу и застал меня сидящим на нарах в шапке и в шинели, хотя в землянке было тепло.

— Ты чего сидишь? — спросил Горелов.

— Думаю про приказ, — ответил я.

— Не думай. Пойдём смотреть машины.

Мы начали с крайней машины. Горелов сел в кабину, я встал у открытого лючка, механик — рядом. В тумане за три шага было уже не видно лица, и мы переговаривались как из разных комнат.

— Давай ручку на себя, — приказал Горелов.

Тяга пошла легко. Я дождался крайнего положения и ответил:

— Есть, — ответил я ему из тумана.

— Теперь от себя, — скомандовал Горелов.

Так мы прошли всё управление. Потом Горелов вылез, а механик закрыл лючок и провёл по кромке пальцем. Палец стал мокрым.

— Первая, — сказал Горелов.

— Первая, — подтвердил я.

На второй ручка пошла туже. Горелов сразу отпустил её и позвал механика. Тот наклонился к открытому лючку, потрогал тягу ногтем и сказал, что прихватило.

Лёд был не белый. Он лежал в шарнире прозрачной коркой, и увидели мы его только потому, что под ногтем он треснул.

— Откуда он взялся? — спросил Горелов.

— Лючок оставался открытым.

— Я вижу, что был открыт. Откуда лёд?

Механик вытер ноготь о рукав.

— Морось набилась внутрь.

— Записывай, — сказал Горелов.

— Чего записывать? Видно же.

— Сейчас видно. А когда ручка не пойдёт, видно будет только, что она не пошла.

Горячую воду принесли в чайнике. Механик отогрел тягу и шарнир, а потом мы трое вытирали их насухо ветошью, нарезанной из списанного чехла. Пока сушили одну сторону, на другую садилась морось. Кусок намокал, его бросали под ноги и брали следующий, пока последний не остался сухим. Тогда механик втёр смазку и сам сел в кабину.

После смазки ручка пошла свободно.

— Вторая, — сказал Горелов.

Я не ответил. Счёт у меня уже сбился: первую машину я запомнил как первую, а вторую — как первую со льдом.

— Машина какая? — спросил Горелов.

— Вторая машина, — ответил я.

— Тогда почему молчишь?

— Всё ещё думаю про приказ.

— Не думай о нём. Следующая.

На третьей лёд лежал под другим открытым лючком, в другом шарнире. Его нашли сразу: тяга не дошла до края на три пальца. Механик не стал её трогать и пошёл за тем же чайником.

— Две машины со льдом, — сказал я.

— Две, — сказал Горелов. — И не девять, пока не проверили.

Оставалось ещё шесть. На каждой Горелов садился в кабину, а кто-то один смотрел снаружи по открытому лючку; потом менялись, потому что руки не держали. У одного из механиков трещина на большом пальце разошлась, и он обмотал палец полоской от того же чехла, затянул зубами и пошёл к следующей.

На четвёртой ничего не нашли. Механик сказал «чисто» и потянулся закрывать лючок. Горелов остановил его.

— Что здесь чисто? — спросил Горелов.

— Всё под лючком, — ответил механик.

— «Всё» — это что под лючком?

Механик показал на открытый лючок обеими руками.

— Тяга ходит. Шарнир сухой. Льда нет.

— Вот теперь можно писать: чисто.

Механик закрыл лючок сильнее, чем было нужно. Потом вернулся и открыл его ещё раз, чтобы проверить, не перекосило ли. Не перекосило.

На машины, где ничего не находили, уходило не намного меньше времени, чем на первые три: после двух прозрачных корок слово «чисто» перестало значить, что ничего не видно. Теперь оно означало, что два человека довели каждую тягу до края и увидели каждый шарнир.

Один из механиков не выдержал.

— Мы их с семи часов смотрим.

— В семь приказа не было, — сказал Горелов.

— В семь часов ещё всё видно было.

— Вот и запишем, что в семь видели. А утром спросят про девять.

— Значит, к утру и смотреть.

— К утру проверять будет поздно.

Механик сказал, что к утру лёд может сесть опять. Горелов ответил, что может, и поэтому сейчас лючки надо закрыть и отметить, какие два узла отогревали. Повторять полный осмотр утром было бы некогда, но к двум лючкам можно было послать по человеку. Два лючка Горелов обвёл в тетради карандашом.

На пятой я уже не слышал его вопросов целиком: прислушивался, не придёт ли ещё один приказ. Из землянки никто не звал.

— На себя, — сказал Горелов.

Я опять не ответил на первый раз.

— Андрей, ты меня слышишь?

— Ручку на себя, — повторил я.