Чертеж и порох

Глава 9 «Триста двадцать четвертый»

Двадцать пятого апреля пришли две бумаги, и обе были не про меня.

Первая пришла с пакетом из штаба — выписка, номер ноль триста двадцать четыре. Между собой мы его называли просто: триста двадцать четвёртый.

Вторая была записка Левшина, в две строки: прочтите оба пункта отдельно и не путайте их между собой. Ни слова о том, что в пунктах, — на это он права не имел, да и не понадобилось: выписка лежала в том же пакете.

Я прочёл, и предупреждение показалось мне лишним: пункты стояли в приказе один под другим, писаны были одним канцелярским языком и относились, как мне тогда казалось, к одному и тому же делу — к тому, ради которого меня в январе и вызвали в штаб фронта.

Первый пункт менял численность представителей Генерального штаба при фронтах, армиях и корпусах: где-то прибавляли, где-то убавляли, и в целом получалось, что людей на местах становится столько же, но расставлены они точнее. Второй пункт создавал в Генеральном штабе отдельный отдел — по использованию опыта войны.

Я прочёл ещё раз и подумал: вот оно.

Вот сейчас у моей работы и появится хозяин — отдел, существующий ровно для того, чем я занимаюсь с января: собирать, что вышло, отделять, что не вышло, и передавать дальше так, чтобы это можно было применить без автора.

Я даже представил себе, как это будет выглядеть: адрес, номер входящего, человек, который расписывается в получении. За зиму я привык к тому, что моя работа висит на трёх фамилиях и держится их памятью; отдел с номером и входящим казался вещью настолько прочной, что об неё можно опереться. Четвёртый месяц я возил бумаги от одного человека к другому и всякий раз упирался в то, что взять их у меня некому; и вот в одном приказе, на четвёртой строке второго пункта, стояло название конторы, которой полагалось их взять.

Я даже написал ему в тот же вечер — коротко, четыре строки, и в этих четырёх строках было столько нетерпения, что мне потом было неловко их вспоминать: спрашивал, куда посылать материалы, на чьё имя и с какого числа.

Через неделю пришло второе письмо, и в нём Левшин объяснял то, чего я не понял с первого раза.

Отдел и полевые представители — не одно и то же и не станут одним. Это два разных пункта одного приказа, и они относятся к разным людям, сидящим в разных местах. Отдел работает с материалом, который к нему пришёл. Представители работают там, где стоят войска, и докладывают о том, что видели своими глазами. Между ними лежит расстояние, которое приказ не сокращает и сокращать не собирался: он просто расставил и тех, и других, и то, что оба пункта оказались на одном листе, значит не больше, чем то, что две деревни стоят на одной карте.

«Ваши бумаги, — писал Левшин, — попадут в отдел, если их туда кто-нибудь пошлёт. Отдел их не затребует, потому что не знает, что они есть».

Строчкой ниже стояло ещё одно, и вот это я перечитал трижды: «Не ищите в приказах себя. Приказы пишут не под людей, а под задачи, и если вашей задачи в них нет — это не значит, что её нет вообще. Это значит, что её ещё никто не назвал».

И дальше, отдельным абзацем, про себя: его отзывают с фронта в центр — обобщать авиационный опыт. Не в отдел, а при отделе. Он будет получать копии и сводить донесения; распоряжаться заводом, комиссией и лётчиками он не сможет ни в каком виде.

«Прежнего у меня не остаётся, — писал он, — нового пока не дали. Я теперь такой же, как вы: работа есть, места нет».

Под этой фразой стояла подпись без звания — одна фамилия и первая буква имени, как подписываются в частном письме. Все три его прежние бумаги были со званием и с должностью.

Пятого мая исчезла инстанция, которая меня сюда послала.

Не исчезла — пошла на формирование другой. Управление ВВС фронта расформировали, и на его людях и штабе развернули управление воздушной армии: часть людей осталась, часть ушла, штат стал другой, и подчинялось всё это теперь иначе. А на моей апрельской бумаге стояли подпись и печать учреждения, которого под этим именем больше не было ни в одном списке, и формула «до особого распоряжения», — и особое распоряжение, если ему предстояло появиться, должно было теперь исходить от кого-то другого.

Я показал бумагу Рудневу.

Он прочёл, вернул и по существу не ответил — сказал только, что на заводе такое случается раз в год и что бумаги от этого делаются, как он выразился, спорными, но силы не теряют.

— У нас в тридцать девятом три недели ходила накладная от конторы, которую к тому времени уже разделили надвое. По ней всё возили и всё принимали. Потом кто-то заметил, и месяц никто ничего не мог получить.

— И что мне с ней делать?

— Ничего. Пока никто не спросил — она действует.

Всю ту неделю я ходил с этой мыслью и в конце концов записал её в четвертушку — она относилась к делу больше, чем половина того, что я туда записывал в апреле.

Бумага живёт не потому, что её подписали. Она живёт, пока есть человек, который помнит, зачем её подписали. Пока такой человек сидит на месте, работает даже дурная бумага. Как только он уходит — перестаёт работать и хорошая, и не потому, что её отменили, а потому, что спросить стало не у кого.

Из этого следовало неприятное. Всё, что я написал за зиму, держалось на трёх людях: на Гришине, который носил три листа в планшете, на Левшине, который знал, зачем он их затребовал, и на Рудневе, который согласился со мной разговаривать. Гришина я оставил в феврале. Левшина только что перевели. Оставался Руднев, и он был гражданский, заводской и в моей судьбе никто.

Комиссия работала на заводе всю первую половину мая, и я не видел её ни разу.

Видел я только последствия: у Руднева менялось лицо к вечеру, из конструкторской третий день подряд выносили рулоны, а в столовой в обед стало опять по сорок минут — люди уже сделали всё, что могли, и ждали.

Ждали, впрочем, по-разному. В агрегатном ждали как ждут погоды: будет — хорошо, не будет — тоже работа. А в тех двух пролётах, где стояли стапели, перестали разговаривать: угрюмости в этом не было — просто не начинали лишнего.

Шестнадцатого Руднев пришёл в общежитие сам, чего до этого не делал ни разу.

— Разбирают на три части, — сказал он с порога. — Записывайте, вам это пригодится.

Он сел на чужую койку, не снимая пальто, — на самый край, спиной прямо.

— Первая — что менять в машине и в какой срок. Это заводу и тем, кто вернулся из Тбилиси. К вам двоим отношения не имеет.