Страница 21 из 94
Спорили мы не о том, кого посадить, — это было решено с первой минуты и решено не нами. Спорили о том, что писать, когда нельзя написать правду: оставить строку пустой, соврать красиво или сказать вслух, чего в бумаге нет. Первое предлагал я, второе не предлагал никто, а третье в конце концов написал я же, и написал потому, что Руднев два часа подряд отказывался согласиться на пустую строку:
«Если проверку нельзя поставить на том, для кого пишем, ставим на другом и записываем, чем он лучше того. Кто будет пользоваться — решит сам, годится ли ему такая замена».
Руднев прочёл дважды. Потом вычеркнул «в конце концов» и «всё-таки» — оба слова были мои и оба ничего не значили.
— Вот это подпишу не глядя. Больше в вашей бумаге такого места нет.
Карту мы переписывали трижды, и всякий раз она становилась короче на одну строку: две ушли потому, что оказались одним и тем же наблюдением, записанным разными словами, а третью Руднев снял, не объясняя, — просто провёл черту и сказал, что об этом мы говорить не будем, и мы не стали.
За стеной, в конце коридора, к тому времени стало людно.
Ящики от стены убрали, доски стояли почти на всех столах, свет там горел допоздна, а окна были завешены, как везде. Люди прибывали по двое и по трое, несколько дней подряд, и половина сидела в пальто. Никто ничего не объявлял. Просто рулоны, которые раньше выносили из этой комнаты, теперь в неё вносили.
Двадцать седьмого мне пришло письмо, первое по новому адресу.
На треугольнике стоял штамп просмотра, а внутри мать писала, что снег сходит, что младшая ходит в школу через день, потому что валенки одни на двоих, и спрашивала, тепло ли там, где я. Про то, где я, она не спросила ни разу за всю войну — только «тепло ли».
Я перечитал это над картой, над правой графой, где всё упиралось в человека, которого не дадут.
Валенки одни на двоих устроены точно так же. Там тоже ходят через день.
Тридцать первого мы переписали карту начисто, и на чистовике она заняла полтора листа: одиннадцать строк слева, одиннадцать посередине и шесть справа, — и всякий, кто взял бы её в руки, увидел бы первым делом не то, что мы узнали, а то, чего мы проверить не можем, потому что пустые места стояли ровным столбцом и были заметнее любой записи.
К тридцать первому в графе «лётчик» осталось три вопроса.
Что он увидит перед касанием. Что сделает руками на запуске, если его не предупредить. И сколько ему нужно вылетов, чтобы перестать думать о порядке и начать думать о задаче.
Испытатель эти места прошёл давно, и в его отчёте они наверняка стояли, — но стояли они для программы и для тех, кто программу читает, а не для человека третьего месяца; и написаны были языком, на котором тот человек не разговаривает, и по поводам, которых у него ещё не было. Разницу между «указано в отчёте» и «дошло до того, кому нужно» я к концу марта знал уже наизусть, и знал не по этой машине.
Горелов взял карту, прочёл три строки ещё раз и положил её обратно на стекло.
— Ну так посадите меня, — сказал он. — Я не третьего месяца, но я и не он. Я посередине. Что не пойму я — не поймёт вообще никто.