Страница 57 из 66
В этот момент у ворот снова послышался крик — жандармы привезли на телеге без сознания самого Городского Голову Филиппа Егоровича Баранова. Того самого, кто кричал на Зубова, жалея деньги на хлорную известь: «Эк, выдумал, лекарь! Торговлю мне в городе запереть? Колодези заколотить? Да у нас от твоей карболового вони девки на выданье бледнеют! Нет никакой холеры, обычное летнее несварение от сырых арбузов!»
Филипп Егорович Баранов пришёл в себя ближе к полудню следующего дня. Синева сошла с его лица, но кожа оставалась пергаментной, а под глазами залегли глубокие тени. Рука, которой он ещё вчера властно стучал по столу Земской управы, теперь едва удерживала чернильное перо. На краешке его больничной койки, прямо на мокрой от карболки клеёнке, лежал размашисто написанный Зубовым проект указа.
— Подписывайте, Федор Егорович, — хмуро сказал доктор, поднося к его лицу чернильницу. — Город вымирает. Если сейчас не заколотим базарный колодец и не выставим кордоны, к концу недели хоронить будет некому.
Баранов обвёл огромную палатку затуманенным взглядом. В дальнем углу на соломенном тюфяке хрипел умирающий сапожник. Тяжёлый, кислый запах холерного барака отрезвлял лучше любых медицинских доводов. Чиновник судорожно сглотнул, прижал левую руку к груди и вывел размашистую кривую подпись. На листе бумаги остался влажный след от его испачканных пальцев.
Через час Дуняша уже стояла в центре Базарной площади. Её холщовый халат, потемневший от пота, и белая косынка издалека казались саваном. За её спиной, поигрывая нагайками и держа винтовки наперевес, выстроились двенадцать конных жандармов во главе с уездным исправником. Два дюжих плотника тащили тяжёлые сосновые плахи и железные скобы.
— Стой! Куда прёшь, девка?! — закричал из толпы бородатый торговец рыбой, загораживая дорогу к чугунному насосу главного колодца. — Сами воду пьём и скотину поим! Насос не трожь! Доктора вас наняли, чтобы нас, православных, голодом да жаждой поморить?!
— Насос отравили! — звонко, на всю площадь отрезала Дуняша, шагнув вперёд. Её голос, сорванный за дни крика в бараке, звенел металлом. — Из этого колодца купец Ермолаев испил — и где он теперь? На холерном кладбище лежит! Бурлак чумной тут руки мыл, вся нечисть ушла под землю! Назад, кому жизнь дорога!
— Врёт! Отравительница! — взвыла баба в рваной кацавейке, замахиваясь на Дуняшу глиняным кувшином. — Сами в больницах своих порошки сыплете, а на воду валите! Праведный народ извести хотите!
Толпа колыхнулась, глухо зарычав. В плотников полетели гнилые яблоки, комья сухой грязи и камни. Один из булыжников рассек бровь старшему плотнику, и по его лицу заструилась кровь.
— Назад! — зычно рявкнул исправник, выхватывая из кобуры тяжёлый револьвер и стреляя в воздух.
Жандармы разом подали коней вперёд, оттесняя торговцев крупами и лабазников грудью лошадей. Нагайки со свистом прошлись по плечам и засаленным картузам. Толпа испуганно отхлынула, рассыпаясь по переулкам, но из подворотен продолжал нестись глухой, ненавидящий гул и бабий вой.
— Живее, мужики! — крикнула Дуняша, не обращая внимания на летящую в неё брань.
Плотники, утирая кровь и пот, с треском вогнали первые сосновые плахи крест-накрест поверх чугунного рычага. Мощные железные скобы наглухо намертво притянули дерево к срубу. Прямо сверху, под аккомпанемент площадных проклятий, Дуняша лично опрокинула два ведра сухой хлорной извести. Белое едкое облако взвилось над колодцем, оседая на сапогах жандармов и засыпая ядовитый источник. Главная артерия павловской холеры была перерезана.