Страница 55 из 66
Глава 19. Холера. Разгар.
Не менее важным была стерилизация операционного поля. Никаких латексных перчаток, их только начинает внедрять Холстед в США, и они еще толстые. Иван Петрович и Дуняша мыли руки по методу Фюрбрингера. Это была щетка с мылом, затем обработка восьмидесяти процентным спиртом и финальное ополаскивание в растворе сулемы (двухлористой ртути) или сулемового спирта.
Кожа пациента в месте венепункции (обычно локтевой сгиб) брилась, очищалась от грязи эфиром для обезжиривания, и обильно смазывается пяти процентным спиртовым раствором иода. Йодная настойка — это верное и абсолютное оружие попаданца, потому, что она уже есть во всех аптеках того времени.
А сама процедура была такова.
Венепункция (прокол вены через кожу) толстой и тупой иглой девятнадцатого века — это мучение, как для врача, так и для пациента. Поэтому, хирург чаше всего делал венесекцию, разрез кожи и обнажение вены.
Под местной кокаиновой анестезией он надрезал кожу над веной локтевого сгиба. Выделял вену, подводил под нее две шелковые нити (лигатуры). Надрезает саму вену, вставляет иглу-канюлю и фиксирует ее нитью. Бутыль с теплым раствором, температуру которого контролировали на ощупь или стерильным термометром, опущенным в сосуд, — около тридцати восьми — сорока градусов Цельсия, поднимали на штативе. Раствор идет в кровь под действием гидростатического давлением, то есть самотеком.
Таким образом, попаданец, хорошо знавший об эпидемиях холеры в России в конце девятнадцатого, начала двадцатого века, подготовился к ним с максимально возможной в тех условиях тщательностью.
Иван Петрович Зубов не успел дойти до больничного крыльца спустившись из своей комнаты наверху. Наперерез ему, вздымая тучи пыли, вылетела щегольская купеческая пролетка. Извозчик рвал вожжи так, что лошадь едва не упала на колени перед доктором. Из повозки выскочил приказчик богатого купца первой гильдии купца Ермолаева — молодой парень с перекошенным от ужаса лицом.
— Доктор! Иван Петрович! Христа ради, садитесь! — парень вцепился в рукав зубовского сюртука. — Хозяин наш, Савелий Кузьмич, помирает! Срочно на Садовую!
— Что с ним? Говори толком, — Зубов жестко перехватил руку приказчика, заставляя его успокоиться.
— Мор, Иван Петрович! Истинный мор! На рассвете за живот схватился, а сейчас уже не узнает никого, синий весь, ровно утопленник, и кричит дурным голосом — ноги ему ломает!
Зубов обернулся на Дуняшу, стоявшую на крыльце больницы. Они переглянулись. Ему не нужно было ничего объяснять — вереница подвод у ворот говорила громче любых слов.
— Дуняша, разворачивай изолятор на заднем дворе. Внутрь никого не пускать, кроме тяжелых. Вызывай полицию к нам! Я - к Ермолаеву, — скомандовал доктор, прыгая в пролетку.
Купеческий дом Ермолаевых на Садовой встретил Зубова зловещей тишиной. Горничные со страхом жались по углам, крестясь и не смея зайти в хозяйскую опочивальню. Из комнаты доносился глухой, глухой шепот, переходящий в хриплый горловой стон.
Зубов вошел, прижав к носу платок, смоченный в камфорном спирте. В комнате стоял характерный, ни с чем не сравнимый тяжелый запах сырости и извести.
На огромной пуховой кровати, среди шелковых простыней, лежал Савелий Кузьмич Ермолаев. Еще вчера это был дородный, громогласный мужчина с окладистой бородой, державший в страхе половину павловского базара. Теперь на матрасе лежала страшная, иссохшая мумия.
Глаза купца глубоко завалились в черные глазницы и были полуоткрыты — виднелись лишь тусклые белки. Кожа на лице натянулась так, что нос заострился, став похожим на вороний клюв. Зубы обнажились в страшном, предсмертном оскале. Его огромные кисти рук скрючились, пальцы были прижаты к ладоням — судорога зафиксировала их намертво.
Рядом на коленях выла купчиха:
— Батюшка, Савелий Кузьмич, на кого ж ты нас покидаешь… Да что ж это за хвороба такая молниеносная?! Вчерась только кваску холодного испил…
Зубов быстро подошел к кровати, скинул легкое одеяло. Живот купца был запавшим, втянутым. Доктор прижал пальцы к сонной артерии на шее. Пульс не прощупывался. Лишь глубоко в груди сердце купца делало редкие, судорожные толчки, пытаясь протолкнуть по венам густую, свернувшуюся от потери воды кровь.
В этот момент Ермолаев хрипнул. Его тело в последний раз выгнулось дугой от жестокой судороги в животе, изо рта вытекла струйка мутной, похожей на рисовый отвар жидкости. Глаза окончательно остекленели.
Купец первой гильдии Савелий Кузьмич Ермолаев умер в девять часов утра. Это была первая официальная жертва павловской эпидемии.
Зубов медленно выпрямился, накрыл лицо покойного простыней и повернулся к замершему в дверях приказчику. В глазах доктора горел холодный, злой огонь.
— Слушайте меня, — отчетливо сказал Зубов. — К телу не прикасаться. Постель, одежду — всё сжечь на заднем дворе. Полы в комнате залить крутым кипятком с карболкой. И не смейте обмывать покойника по вашему канону. Если хоть одна баба дотронется до него водой — я лично заколочу этот дом вместе с вами.
Доктор резко развернулся и пошел к выходу. Начался первый день великого мора.
Весть о смерти Савелия Кузьмича Ермолаева разорвала Павловск к полудню. Человек, который еще вчера держал в кулаке весь хлебный рынок, сгорел за шесть часов. По торговым рядам пополз жуткий, удушливый шепоток:«Мор! Истинный мор пришел! Врачи колодцы травят, а водовозы отраву по домам развозят!»
На Торговой площади закипела ярость. Толпа из лабазников, извозчиков и пришлых работяг окружила бочку водовоза Архипа. Старик испуганно бледнел, сжимая в руках кожаный ковш.
— Ты чего в бочку сыпал, ирод?! — взревел огромный мясник, хватая Архипа за шиворот. — Купец Ермолаев твоей водицы испил и преставился! Синий весь лежит! Вы возите смерть, докторам продались!
— Братцы, да бог с вами! Из Павловки качал, как завсегда! — кричал старик.
Но толпа уже не слушала. Тяжелый обух топора с треском пробил дубовое дно бочки. Мутная речная вода хлынула на иссохшую, горячую землю, мгновенно впитываясь в пыль. Архипа сбили с ног и начали жестоко бить сапогами. Полицейские, присланные Земской управой, застали лишь разбитые в щепки телеги и панику, охватившую центральные улицы. Люди спешно заколачивали лавки, бросая товар, и бежали из города.