Страница 9 из 83
Главное действо разворачивалось у последнего, самого нарядного экипажа. София Заревич уже впорхнула в него с грацией бабочки. Её миловидное, кукольное лицо с огромными «газельими» глазами тут же появилось в окошке. Она ловким движением поправила локон чёрных как смоль волос у виска – жест не столько для себя, сколько для тех, кто оставался на крыльце. Пусть видят, что Заревич прекрасна и уверена в себе даже в дорожной неразберихе.
Варя давно замечала за Софией эту привычку красоваться. Ей нравилось, когда другие девушки завидовали, а юноши – ею любовались. Но разве можно осуждать за лёгкое кокетство юную девицу, привыкшую к определённой аскетичности Смольного, когда представляется случай приятно провести время? Воронцова только покачала головой и отошла в сторону, выискивая среди провожающих одноклассниц свою другую подругу. Та только что вышла из здания и теперь в нерешительности топталась на ступенях.
– Эмилия, вот ты где! Пора уже в экипаж, пока Марья Андреевна не рассердилась, – Варя подхватила подругу под локоть и потянула за собой. – Там внутри, уверяю, уже тепло, а здесь – чистая Сибирь!
Эмилия Драйер рассеянно улыбнулась в ответ и нервно одёрнула перчатку, под которой, как знала Варя, уже краснел свежий заусенец. Бедняжка ничего не могла с собой поделать, когда переживания брали над ней верх.
– Прости, я проверяла, всё ли взяла. Возвращаться, конечно, плохая примета, но уж лучше вернуться и убедиться, чем вдруг обнаружить нехватку тёплых чулок холодным утром, – затараторила Эмилия, и её «р» на слове «проверяла» прозвучало чуть картаво, с тем самым германским акцентом, который всегда выдавал её волнение.
Встретившись со смеющимся взглядом Вари, Драйер перевела дух и вроде как успокоилась. Они с Воронцовой заняли места в экипаже, из которого София с сияющей улыбкой махала остающимся одноклассницам в окошко.
Последней, с истинно княжеской неспешностью, к экипажу приблизилась виновница грядущего торжества, Венера Голицына. Поверх пальто она была закутана в изумительный белый пуховый платок. Из-под такого же пушистого капора выбивались крошечные кудряшки тёмно-русых волос. Её лицо, нежное и утончённое, будто сошло с изысканного портрета. Голубые глаза спокойно окинули двор. Голицына на прощание вальяжно махнула подругам на крыльце и поднялась в экипаж.
Марья Андреевна убедилась, насколько хорошо устроились её воспитанницы. Затем она отдала последние распоряжения кучерам, коротко попрощалась с инспектрисой, которая оставалась в классе за главную в её отсутствие, и лишь потом заняла своё место.
Лакеи проверили дверцы и багаж. Ефим крикнул другим кучерам, свистнул лошадям, и тяжёлые колёса, с хрустом продавив ледяную корку заиндевевшей лужи, тронулись с места. Смольный институт остался позади, поглощённый серой пеленой ноябрьского дня. Впереди же лежали разбитая дорога за город, унылые поля и старая княжеская усадьба.
Как только экипажи миновали знакомые гранитные набережные и свернули на загородное шоссе, столичный уют сменился суровой прозой путешествия. Дорога, едва заметная под слоем серой жижи из подтаявшего снега и грязи, запетляла меж облысевших, тоскливых ив. Колёса то проваливались в глубокие колеи, то наскакивали на камни, отчего экипаж вздрагивал и кренился, заставляя пассажирок дёргаться и хвататься за сиденья.
За городской чертой ветер, казалось, только усилился. Он гудел и завывал. Девушки зябко жались друг к дружке, чтобы не продрогнуть.
Внутри, однако, было вполне уютно. От маленьких медных грелок, заботливо положенных под ноги, исходил слабый жар. На коленях у девушек лежали толстые клетчатые пледы из колючей шерсти, пахнущие камфорой. Стёкла запотели от дыхания и тепла, превратив унылый пейзаж за окном в размытую серо-белую акварель, где лишь изредка мелькали тёмные силуэты зданий, кривые стволы деревьев или замёрзшая гладь очередной речушки.
Первые несколько вёрст ехали почти молча, прислушиваясь к скрипу рессор, фырканью лошадей и однообразному стуку колёс. Под этот монотонный аккомпанемент Варя почти задремала. Она сидела плечом к плечу с Эмилией и то и дело клевала носом. Отяжелевшие веки так и норовили сомкнуться.
София, прильнув к стеклу, сделала раздражённую гримасу и первой нарушила тишину.
– Прямо как в аптеке едем, – вздохнула она и шумно понюхала воздух. – Камфора и сырость. И ещё эта невыносимая, муторная тряска! Я уверена, к вечеру все кости будет ломить, а голова разболится. – Она помассировала висок. – Ну вот. Кажется, уже ноет. Как вы думаете, долго ещё?
– Около двух часов, – спокойно ответила Венера, расправляя плед. – Если, конечно, не застрянем. В такую погоду на почтовом тракте вечно то увязнет фурман
[9]
[Фурман – старое название извозчика, управляющего гужевым транспортом, а именно фурой – большой крытой телегой.]
, то сломается ось у кого-нибудь. Папенька предупреждал, что дорога нынче скверная.
– Ещё бы не скверная, – согласилась Варя. Она потянулась к окну и протёрла ладонью запотевшее стекло, чтобы выглянуть. – Все осенние дожди нашего распрекрасного Петербурга, кажется, вылились на город и окрестности за минувшую неделю. Сплошная хлябь. Благо, что у вашего батюшки, Венера Михайловна, экипажи на хорошем ходу, а то мы бы до весны тащились.
Эмилия лишь молча кивнула, перебирая бахрому по краю пледа. Она сосредоточенно смотрела на рыхлые капли смеси дождя и снега, стекавшие по стеклу, будто пыталась разгадать в их причудливых путях некое тайное предсказание.
– А я рада, mesdemoiselles, – вдруг призналась Венера, и все взгляды обратились к ней. – Рада безмерно, что папенька настоял на этой поездке. В городе сейчас грязно и пахнет совершенно дурно. И не только на улицах. В воздухе какая-то тоска висит, от всех этих газетных сплетен и политических разговоров. Так будет, пока снег не ляжет, а люди хоть немного не переключатся на грядущие праздники. А у нас в Озёрках всегда одно – тишина. И воздух, даже зимний, совсем другой. И небо будто бы выше и чище всегда-всегда, – она мечтательно улыбнулась. – Вот где настоящий отдых.
– О, конечно! – тут же подхватила София, но её глаза заблестели при мысли не о небе, а о предстоящем празднике и веселье. – Целых три дня без скучных классов, назойливых инспектрис и однообразных походов парами в нашу общую трапезную! А бал и гости? Это разве не прелесть? Право, я вам завидую, Венера Михайловна, что у вас есть такое родовое гнездо.
Венера улыбнулась ласковее, и в её глазах отобразилось нечто неуловимо-печальное.