Страница 10 из 83
– Гнездо, говорите? Да, пожалуй, так оно и есть. Но Жорж, мой брат, с вами бы не согласился. Он-то всегда повторяет, что наши зимние выезды в Озёрки – это чистейшее безумие. «Ни театра, ни клуба, ни приличного общества на тридцать вёрст вокруг», – ворчит он. Но сам-то мчится сюда при первой возможности. У нас там дичь водится отменная, а он весь в папеньку и до страсти обожает охоту. Говорит, только здесь может по-настоящему отдышаться от городской суеты.
– Кстати, как поживает ваш брат? – оживилась Варя, уловив новую, неизвестную ей деталь. – Григорий Михайлович, верно? Давно вы о нём не рассказывали. Простите, моё любопытство, но вы так редко о семье говорите, mon ange
[10]
[Мой ангел (франц.).]
.
– Георгий. Но в семье мы зовём его Жорж, на французский манер, – пояснила Венера. Она будто вовсе не хотела упоминать брата, но уже не смогла остановиться: – Он старше меня на четыре года. Сейчас обучается в Политехнической школе в Париже, оттого бывает дома нечасто. На мои именины, конечно, он не приедет, как бы мне ни хотелось. Полагаю, только к Рождеству сможет вырваться.
Княжна замолчала, глядя в запотевшее окно. Казалось, она решала, стоит ли говорить что-нибудь особенно личное.
Воронцова припомнила, что неоднократно читала в научных журналах про École Polytechnique, Политехническую школу во Франции – одно из самых престижных инженерных учебных заведений Европы со строгой дисциплиной и глубоким погружением в математику. Старший Голицын наверняка страшно гордился сыном.
– А на именины, – чуть рассеянно продолжала Венера, – папенька, конечно, поднимет хрустальный бокал за меня, свою Венеру. Скажет красивый тост о больших надеждах и всенепременном продолжении рода. Но по иронии каждый год первый тост, самый важный, всегда звучит за Анну.
Она обвела взглядом подруг, на лицах которых отобразилось недоумение.
– Вы что, mesdames?
[11]
[Дамы (франц.).]
День ангела ведь, – её улыбка потеплела. – Папенька хоть и светский человек, а покрестили меня как по святцам сложилось. Покровительница моя – Анна. Но в миру я Венера. Опять же, как папенька пожелал. Я, когда маленькой была, не понимала, почему не могу быть просто Анной, раз меня так крестили. А папенька всегда отвечал: «Аннушек на свете много, а Венера у меня одна». Но, как по мне, он до страсти любит выделяться и во всём быть лучше других. – Она развеселилась ещё больше, отчего на щеках заиграл прелестный румянец. – Оттого и Георгий у нас – Жорж. Мы его дома только так и зовём.
Варя подалась вперёд. Её живые голубые глаза сузились от любопытства. Стремление выделяться во всём, даже в наречении собственных детей, показалось Воронцовой вполне обычным среди аристократов, чьи мирские и церковные имена зачастую разнились. Однако подобное выглядело занятным в данном случае. Как далеко мог пойти князь Голицын в желании отличаться от других?
– И вам это нисколько не обидно? – осторожно спросила Варя. – То есть быть названной в честь римской богини любви и красоты, конечно, прекрасно и очень необычно. Но первый тост как будто бы не вам, а православной святой?
– Обидно? – Венера словно удивилась такому вопросу. – Вовсе нет. Анна – моя заступница на небесах. А этот тост – просто маленькая семейная традиция. Иногда даже думаю, что быть Венерой – это определённая свобода. От тебя не ждут, что ты будешь похожа на ангела или мученицу. От Венеры ожидают совсем другого.
Эмилия, слушавшая, затаив дыхание, мечтательно вздохнула. Семейная откровенность, высказанная таким ровным тоном, тронула её глубже, чем любые институтские разговоры об учёбе.
– Это так поэтично, – прошептала Драйер. – Быть Венерой пред людьми и Анной перед Богом.
А София, поймав паузу, всплеснула руками, и её лицо озарила заразительная улыбка.
– Но какое же это красивое имя! – воскликнула она с неподдельным энтузиазмом. – Не устаю восхищаться! Венера! Оно сразу запоминается. Ваш папенька прав, безусловно. Анна – это мило, конечно, но их так много. А Венера – одна. Вы должны гордиться!
Княжна кивнула, принимая комплимент, но в её глазах, обращённых к смазанной картине за окном, мелькнуло нечто тихое и тоскливое, что Варя приняла за привычную покорность судьбе, которую годами демонстрировала её благородная одноклассница.
Разговор незаметно перетёк к нарядам для бала. Второй час пути тянулся медленнее первого. Вскоре, утомлённые болтовнёй и покачиванием экипажа, девушки притихли. Даже словоохотливая София погрузилась в дремоту, прислонившись к стенке.
За окном постепенно сгущалась серость, превращаясь в ранние сумерки. Сырые поля и перелески сменились редкими огоньками деревенских изб, а затем экипажи свернули с почтового тракта на укатанную, но не менее разбитую просёлочную дорогу, ведущую к княжеской усадьбе.
– Подъезжаем, – вдруг со сдержанной радостью сообщила Венера, когда все разоспались окончательно.
В промозглой тьме впереди замаячили огни: целая россыпь, освещавшая главный дом в деревне Озёрки.
Усадьба не поражала современной изысканностью, но дышала тяжеловесной роскошью русского дворянского гнезда. Главный дом, выстроенный ещё при Екатерине II в стиле строгого классицизма, высился двухэтажным бело-жёлтым массивом с колоннадой по фасаду. Он казался внушительным, как скала, но при ближайшем рассмотрении на его стенах можно было заметить трещинки и места, где лепнина на фронтоне облупилась. По бокам от главного здания стояли флигели – более низкие, уютные, с крутыми крышами. Всё это великолепие тонуло в чёрных ветвях обширного, запущенного парка, скрывавшего в глубине большое озеро, которое и дало имя усадьбе.
Экипажи с грохотом въехали под своды каменных ворот и остановились на круглом дворе, выложенном разбитым булыжником. Парадные двери распахнулись, и оттуда хлынул поток света и тепла.
Встречать Венеру и её подруг вышли не только лакеи с фонарями, но и сам хозяин имения в сопровождении иных людей.
Князь Михаил Александрович Голицын был ещё крепким, широким в кости мужчиной лет пятидесяти, но с морщинистым сероватым лицом, измождённым не столько годами, сколько постоянной озабоченностью. Между его бровями навсегда отпечатались глубокие хмурые бороздки. Князь был одет в тёмно-зелёный сюртук, добротный, но слегка старомодный. Его тяга к традициям отображалась и в другой особенности облика: густые пепельные бакенбарды встречались на лице с пушистыми усами. Лоб же казался излишне высоким из-за глубоких клиновидных залысин в коротко стриженных курчавых волосах.