Страница 8 из 83
Глава 3
День отъезда выдался не по-праздничному серым и колючим. С Невы дул пронизывающий ветер, от которого было совершенно не спрятаться. Хмурые, низкие тучи превратили послеобеденную благодать в угрюмые сумерки, которые лишали яркости все цвета вокруг. Даже ясная лазурь Смольного собора выглядела сейчас пыльной. Довершала удручающую картину морось. Снег с дождём сыпали с прохудившихся небес без конца и края. Оттого всякая дорога была грязной, а воздух – сырым и холодным настолько, что вдыхать его лишний раз не хотелось. Но отменить поездку казалось не просто невежливо – невозможно.
Князь Голицын был одним из наиболее щедрых покровителей института, а ещё особо уважаемым лицом во всей Российской Империи. Лишить его единственную дочь праздника из-за одной лишь дурной погоды было бы оскорбительно. Поэтому пришлось набраться терпения и сделать всё, чтобы оказаться на месте побыстрее.
У парадного подъезда института благородных девиц цепью стояли три экипажа, словно живая иллюстрация к предстоящему путешествию от столичного порядка к усадебной вольности. Бурые лошади, покрытые попонами, фыркали и переминались с ноги на ногу. От них шёл лёгкий, едва заметный пар.
В первый крытый возок институтские лакеи погрузили сундуки и саквояжи. Два других, более лёгких, запряжённых парой лошадей каждый, предназначались для пассажиров. Их кучера в ватных кафтанах и шапках-ушанках, похлопывая руками, в нетерпении поглядывали на хлопочущих девиц.
Холод не способствовал церемониям или долгим проводам. Воспитанниц и прежде возили на балы, в театры и просто в гости с разрешения их родителей. Эта поездка на выходные в усадьбу Голицыных исключением не была. Тем более девушки никогда не ездили одни. На сей раз Венеру Михайловну Голицыну и её подруг, одетых в одинаковые тёмно-зелёные пальто из тёплой шерсти, сопровождала их классная дама.
Марья Андреевна Ирецкая, как шкипер на капитанском мостике, стояла на крыльце, закутанная в длинное добротное пальто с енотовым воротником и такой же меховой шапкой, которая визуально увеличивала её голову.
Классной даме было слегка за пятьдесят, но её миниатюрная, подтянутая фигура даже в подобной одежде казалась отлитой из суровой педагогической стали. Оливковые глаза, большие и выразительные, под густыми, сросшимися на переносице бровями, зорко следили за всем. Они отметили и слишком тонкие ботинки у Шагаровой-младшей, и то, как слуга неловко подхватил дорожный несессер. Когда она заметила, как порыв ветра сорвал с головы Надежды Шагаровой чересчур лёгкий платок, её лицо на миг смягчилось, и совиная строгость уступила место материнской досаде.
– Mademoiselle, où est votre chapeau?
[5]
[Мадемуазель, где ваша шляпка? (франц.)]
– назидательно спросила она, подходя ближе, и, не дожидаясь ответа, строго велела: – Закутайте голову, Надежда Александровна, пока не застудились.
– Oui, madame
[6]
[Да, мадам (франц.).]
, – Наденька изобразила быстрый реверанс и принялась торопливо покрывать голову.
Ирецкая с видом заправского инспектора прошествовала мимо сестёр Шагаровых. На ходу она молча поджала губы, едва взглянув на голые руки Анны, и та покорно поспешила достать из кармана свои жёсткие тёплые перчатки, которые терпеть не могла. Этим она заслужила подобие одобрительной полуулыбки, но уже через мгновение Ирецкая снова посмурнела.
Классная дама повернулась к кучеру первого экипажа:
– Смотрите, чтобы пологи были плотно застёгнуты, Ефим! Всё проверили? Сквозняк – прямая дорога к воспалению лёгких.
Экипаж, который Марья Андреевна себе назначила, должен был ехать вторым. В него же, по её кивку, направилась Евдокия Малавина, за которой с младших классов закрепилось прозвище Додо. Высокая, нескладная, с печальным вытянутым лицом и большими, будто вечно удивлёнными глазами, она уже ворчала себе под нос о том, что в такую погоду они обязательно простудятся.
– По уши в грязи будем, пока доберёмся, – недовольно бормотала она. – Камин в бальной зале, я уверена, дымить будет – в старых домах всегда так. И спальни сырые. А спать на чужих перинах – сплошное испытание. Вы, Венера Михайловна, не представляете себе, на что нас обрекли. Если бы не наша нежная дружба, не бывать этой поездке.
Но её ворчание оставалось незамеченным. Оно тонуло в гомоне девушек, голосах слуг, скрипе экипажей и фырканье лошадей. Венера если и уловила хотя бы пару слов из её речи, то не придала значения. Во-первых, Додо всегда была таковой: вечно недовольной и кислой. Во-вторых, она первой отпросилась у родителей, узнав, что приглашена в дом Голицыных на именины любимой подруги.
Другие «белые» смолянки вышли проводить их, но на деле только мешались своими наставлениями и причитаниями. Уезжало лишь восемь девушек, включая именинницу, а на улицу высыпал весь их старший класс.
Сёстры Шагаровы, обе светловолосые и сероглазые, как два весенних утра, реагировали на суету по-разному. Анна, старшая, с невозмутимым видом помогала Наденьке завязать платок на голове как можно аккуратнее. Надя же, румяная от ветра и волнения, порывисто оглядывалась. Её глаза блестели от предвкушения приключения, а не от холода.
Марина Быстрова, чьи тёмно-каштановые кудри тут же вырвались из-под касторовой
[7]
[Касторовый – сшитый из шерстяного сукна из бобрового меха.]
шляпки, весело щурилась. Она, казалось, не замечала ни грязи под ногами, ни промозглой мороси.
– Ефимушка, живость, только живость! – крикнула она старому кучеру. – Чтобы дух захватывало! – И, обернувшись к Варе, которая уже направлялась к третьему экипажу, лукаво добавила: – По крайней мере, от учебников отдохнём! Право же, что все такие снулые? Романтика, Варенька! Le vrai romantisme!
[8]
[Настоящая романтика (франц.).]
Воронцова притворилась, что не услышала. Между ними с Мариной ещё витала тень недавней ссоры из-за Эмилии, но сейчас Быстрова готова была эту тень развеять ветром дороги. Хотела ли она по-настоящему вернуть прежнюю крепкую дружбу и сожалела о случившемся или же попросту ревновала, понять было сложно. Быстрова умела вести себя непредсказуемо.