Тени княжеской усадьбы

Глава 19

Казалось, само время замерло, застигнутое врасплох этой словесной пощёчиной.

Пауза длилась не более двух секунд. Первым опомнился Герман Обухов.

Он сорвался с дивана с такой энергией, что старый Борис Иванович инстинктивно протянул руку, чтобы удержать сына, но не успел. Молодой граф шагнул вперёд. Всё его тело напряглось. Лицо исказила не холодная аристократическая ярость, а острая потребность защитить дорогого ему человека. Глаза, тёмно-серые с зелёными искрами, вспыхнули таким огнём, что Жорж невольно дёрнулся в руках конюхов.

– Как вы смеете! – со всем презрением повысил голос Герман. – Как смеете обращаться так с дамой?! Вам ли, у которого за душой нет ничего, кроме лжи и трусости, судить её за стремление открыть вашу грязную правду?

Почти одновременно, словно эхо этого взрыва, из угла комнаты прозвучал голос Марьи Андреевны. Ирецкая вскочила и сделала в воздухе беспомощный, отстраняющий жест, будто пытаясь отвести от себя скандал, как заразную болезнь.

– Варвара Николаевна! – в её напряжённом возгласе прозвучала не забота о воспитаннице, а ужас перед неминуемым крахом репутации, дисциплины и её собственного тщательно выстроенного положения. – Это уже слишком! Это непозволительно! Мы должны уйти. Сию же минуту уехать обратно в Смольный!

Её взгляд метнулся к князю Голицыну, ища спасения, но тот оставался неподвижен и поражён. Всё в его позе и мимике кричало о последнем отчаянном отрицании очевидного.

Полковник Бражников не пошевелился. Он сидел, откинувшись на спинку дивана. Но если секунду назад в его позе читалась отстранённая готовность слушать, то теперь её сменила каменная непреклонность. Лицо полковника огрубело, глубокие морщины у рта и на переносице залегли резче, жёстче. Он не сводил пристального взгляда с Жоржа. Полковник медленно, с отвращением покачал головой и процедил сквозь зубы:

– Вот она. Истинная личина. Ни искры чести и воспитания. Одна лишь подлость.

Но самая страшная перемена произошла с Венерой.

Её тихие, сдавленные рыдания, оборвались на полузвуке. Она замерла, прижав ладони к лицу. Ей словно стоило нечеловеческих усилий оторвать руки от щёк. В широко открытых, покрасневших глазах разыгралась буря. Шок сменился неверием. Вслед за ним поднялась волна обиды. И, наконец, сквозь слёзы и боль пробилось страшное прозрение.

Княжна смотрела на Жоржа теперь не как на своего изгнанного, несчастного героя, образ которого годами лелеяла в душе. Она словно видела его впервые. Высокого, красивого, но с искажённым злобой и высокомерием лицом. Человека, который был готов ради своих целей терзать её страхами, убить её птицу, использовать смерть подруги. Который стоял теперь, оскалившись, и метал в её единственную защитницу грязные оскорбления.

Венера не произнесла ни слова. Она просто смотрела.

Князь Голицын выпрямился и сделал шаг вперёд, оттолкнувшись от каминной полки.

Он двигался медленно и тяжело, будто на его плечи внезапно свалилась неподъёмная ноша прожитых лет, стыда и разочарования. Он стоял спиной к холодному очагу, и его высокая, ещё мощная фигура вдруг показалась иссохшей, постаревшей на десятилетие за эти минуты.

Когда он заговорил, в его обычно густом, громоподобном голосе не было прежнего огня. Не зазвучало и ярости Германа, паники Ирецкой или солдатской прямоты Бражникова. Только холод.

– Довольно.

Одно слово. Оно рассекло воздух, заставляя всех умолкнуть.

Князь устремил на сына пустой взгляд.

– Ты опозорил наше имя, Георгий, – так же холодно продолжил он. – Сначала воровством и порочными связями, в которые ввязался по своей глупости и жадности. Потом – бегством и трусостью. Теперь – этим цирком. Ты обманул доверие не только моё, но и безвинной сестры. Сделал из её праздника повод для своей грязной мелкой мести мне. – Следующая его фраза прозвучала жёстче: – Ты запятнал свои руки кровью человека. И теперь не смыть её.

Жорж попытался что-то сказать, выпрямиться, но князь одним взглядом пригвоздил его к месту.

– Ты… – Голос старшего Голицына дрогнул впервые, но вовсе не от слёз, а от невыразимого отвращения. – Ты ещё смеешь оскорблять девушку, которая помешала твоему абсурдному плану?

– Я по чести… – Жорж безуспешно дёрнулся в руках бдительных конюхов.

– Чести?! – взревел Голицын, багровея. Белки его глаз налились кровью. – У тебя её не осталось!

Князь умолк. Казалось, этот финальный всплеск забрал его последние силы. Когда же он заговорил снова, в его тоне не было даже презрения.

– Ты мне больше не сын. Не по завещанию или прихоти. Любую бумажку можно переписать. Но этих слов я назад не возьму: с сегодняшнего дня у меня один ребёнок. А ты… ты просто пятно. Чёрное, жирное пятно на памяти о твоей матери. И слава богу, – его голос сорвался на хрип, – слава богу, она не дожила до этого дня. Её бы это убило.

Он отвернулся.

Жорж Голицын остался в абсолютной изоляции прозвучавшего приговора. Его маска высокомерного презрения треснула, обнажив то, что скрывалось за ней всё это время: мелкое, испуганное, затравленное нутро человека, проигравшего всё, включая самого себя.

– Да! – сипло выкрикнул он. – Да, я вернулся! Чтобы забрать своё! То, что ты у меня отобрал, отец! Моё наследство! Моё имя! Моё место в этом доме!

Жорж попытался ударить себя в грудь рукой. Ему даже удалось высвободиться достаточно, чтобы замахнуться, но тут вмешался Яков. Он оказался быстрее и проворнее. Настолько, что перехватил его запястье твёрдой хваткой. Апраксин посмотрел на младшего Голицына с молчаливым предостережением, и тот добавил тише, будто говоря именно ему, чужому человеку, которого видел первый и последний раз в жизни:

– И чтобы увидеть Венеру…

Он умолк, глотая воздух, и на мгновение на лице отобразилось что-то очень похожее на неподдельную боль.

– Аглая… – произнёс Жорж так, словно пытался оправдаться именно перед Венерой. – Она ведь всё понимала. Она одна во всём этом проклятом доме понимала меня! Любила меня не за фамилию… – Он запнулся, не в силах высказаться. – Наш план был гениален! Напугать не тебя, а нашего суеверного старика этими дурацкими предсказаниями! Чтобы собственный страх заставил его просить меня вернуться! Чтобы он сам, на коленях, умолял сына-защитника спасти семью от злого рока! Это было бы красиво!

Он высвободил руку из хватки Якова, который зорким стражем стоял подле него на случай нового всплеска гнева, и указал пальцем в сторону стола, где лежали пуговица, обрывок письма и флакон.