Страница 64 из 83
– Это – обрывок письма из юридической конторы. Его нашли в служебном помещении, где кто-то в панике сжигал бумаги. Уцелело немного, но достаточно, чтобы сделать выводы. Здесь говорится об оформлении опекунства над несовершеннолетней сестрой при живом отце, не имея на то его прямого распоряжения в завещании, – она сделала драматическую паузу, – что крайне проблематично. Почти невозможно.
Варя перевела взгляд с бумаги на князя, чьё лицо стало каменным, а затем – на Жоржа, который глядел на неё в немой ярости.
– Мотив начинает проясняться, не правда ли? Гадание, призраки, испуг отца… Всё это могло быть лишь прелюдией к шантажу. «Верни меня в завещание, признай наследником, или твой дом, твоя дочь, твой рассудок – всё будет разрушено мистическим кошмаром». А если шантаж не сработает… – Варя медленно выдохнула, – тогда оставался другой, чудовищный путь к опеке над Венерой и контролю над родовым состоянием. Путь, который открывался лишь в случае смерти отца.
Воронцова сделала паузу, позволяя собравшимся осмыслить её слова.
Все глаза были прикованы к Жоржу. Мадам Делакроа прижала руки к шее, словно ей не хватало воздуха. Дашков же, напротив, ехидно ухмыльнулся, будто не сомневался в подобном исходе для них всех.
Акт любви и амбиций обернулся актом расчёта и предательства. И Варя, чувствуя, как сжимается от жалости сердце, уже знала, что самое страшное – впереди.
Она положила клочок бумаги на стол рядом с пуговицей и снова взяла в руки самый страшный экспонат. Тот самый флакон «Джики», холодный и тяжёлый.
– Но между планом и его исполнением всегда стоит человек. Его страх, совесть и та последняя черта, которую он готов переступить. Акт третий. Предательство и отравление.
Воронцова снова подняла флакон так, чтобы все увидели его изящную, аптекарскую форму. Она чувствовала, как от напряжения начинает болеть голова, а по шее от затылка за ворот стекает капля пота. Но отступать было нельзя.
Она повернулась, показывая всем пузырёк от парфюма, и встретилась глазами с Яковом, который чуть заметно ей улыбнулся. В этой лёгкой перемене мимики гордости за неё было больше, чем в любых словах похвалы. Безмолвная поддержка, которая заставила Воронцову приосаниться и продолжить с новой энергией:
– Этот флакон – ключ ко всему. Аглая берегла его, как и прочие подарки и письма от Георгия Михайловича. Он был для неё святыней, символом любви и обещанного счастья. Но в эту изящную склянку влили вовсе не духи.
Она с небольшим усилием откупорила пробку и подошла к Эскису, чтобы протянуть ему:
– Доктор, вы не определите по запаху, что могло быть внутри?
Все взгляды устремились на Алексея Константиновича. Тот, не меняясь в лице, чуть наклонился, сделал осторожный вдох на расстоянии и снова выпрямился.
– Цианистый водород, полагаю. Весьма характерный запах синильной кислоты. Думаю, экспертиза это подтвердит. Внутри пузырька – быстродействующий смертельный яд. Несколько капель, неосторожное вдыхание паров… – Он бросил тяжёлый взгляд на Жоржа. – Смерть наступает почти мгновенно.
Мадам Делакроа ахнула и перекрестилась. Венера уткнулась лицом в плечо Эмилии. Губы князя Голицына задрожали, когда он схватился за край каминной полки, пытаясь устоять на ногах. Он отвернулся, не в силах ни прервать речь Воронцовой, ни смотреть на сына.
– Теперь представьте себе эту сцену, – продолжила Варя. Она глядела на Жоржа, но говорила для всех, восстанавливая картину событий шаг за шагом. – Ночью после гадания, когда «падение звезды» и «мёртвая птица» уже обрели своё мистическое свершение, но ответ юриста об опеке оказался неутешительным, Георгий Михайлович решается прибегнуть к последнему, самому отчаянному методу. Тому, который оставит его единственным наследником, даже если завещание неумолимо.
Ропот прошёлся по комнате. Он поднялся волной, которая заглушила рассказ Воронцовой. Анфиса подала голос и потребовала незамедлительно вызвать полицию. Дашков обвинил Варю в бредовых фантазиях. В ответ на последнее Герман Борисович громко возмутился, заставляя князя замолчать либо выйти из комнаты.
– Тишина! – прогремел полковник Бражников так яростно, что все голоса разом умолкли. – Дайте девице договорить!
Воронцова с благодарностью чуть склонила голову в его сторону, а после быстрее и громче произнесла:
– Аглая узнала о планах Георгия Михайловича и отказалась в них участвовать. Смею предположить, что она пригрозила раскрыть весь их замысел князю. – Варя сделала шаг к Жоржу. – На этой почве вы с ней поссорились. Там, у пруда, возле кустов сирени. Говорили о предательстве – её предательстве ваших «благородных» планов. Она выхватила у вас флакон и вылила почти весь яд на землю, чтобы разом покончить с этим кошмаром. Вы отняли у неё склянку и в ярости швырнули её в кусты. Вы схватили Аглаю за руки. Боролись. Она вырывалась. Затем упала и расшиблась насмерть. Или, быть может, это вы толкнули её?
Варя перевела дух. Останавливаться было нельзя, поэтому она с напором продолжила свою обвинительную речь:
– Увидев, что натворили, вы решили доиграть спектакль до конца – перенесли её тело под старую иву к самой воде. Чтобы всё выглядело как несчастный случай. И как логичное пугающее исполнение самой страшной части пророчества. «Могила». Вы надеялись, что мистика, страх, общая паника – всё скроет следы борьбы и настоящую причину её смерти. Вы сделали из трагедии декорацию, а из убитой возлюбленной – часть своего грязного плана. И после её смерти вы не остановились. Напротив, принялись уничтожать улики: украли из комнаты Аглаи и сожгли ваши письма, которые могли раскрыть правду о ваших с ней планах. Затем рылись в комнате отца в поисках компромата на свою семью. А после?.. Георгий Михайлович, что вы хотели устроить после того, как разъедутся гости? Нашли бы способ завершить начатое, а потом вернулись бы в Париж как ни в чём не бывало?
Воронцова наконец замолчала. Сердце колотилось в груди как сумасшедшее.
Вопрос повис в воздухе. В комнате было так тихо, что даже дыхание казалось преступно громким. Все смотрели на Жоржа, который стоял, опустив голову. Его плечи содрогались – то ли от злости, то ли от сдерживаемых рыданий.
Но Георгий Михайлович вовсе не собирался ни плакать, ни оправдываться. Он дослушал Воронцову до этого самого момента стойко и с относительным достоинством. И лишь теперь вскинул голову и с горькой усмешкой отчеканил ей в лицо единственное слово:
– Дура.