Тени княжеской усадьбы

Яков шагал не по тропинке, а напрямик, через грязь и подтаявший снег. Его торопливые шаги были лишены всякой осторожности. Стоило ему завидеть Воронцову, как он пошёл ещё быстрее, переходя на пружинистый бег.

Утром Яков выглядел ещё более измотанным, чем вчера в спальне князя. Тёмные тени легли под тёплыми карими глазами, резче обозначились скулы, а обветренные губы были плотно сжаты. Он сутулился, а руки глубоко засунул в карманы старого, видавшего виды драпового пальто. Выцветший вишнёвый платок на шее был повязан кое-как, а головной убор он и вовсе забыл надеть. Отросшие чёрные кудри пребывали в беспорядке.

Он приблизился без светских церемоний и поклона, будто на подобные глупости у него не осталось времени.

Варя инстинктивно сжала в кармане флакон, но не отступила. Она встретила его приближение неподвижным, выжидающим взглядом. Только подбородок вскинула с вызовом.

Он остановился в двух шагах. Его сбившееся дыхание вырывалось короткими белыми клубами.

– Искал вас, – хрипло выдохнул он. – Думал, вы ещё спите или уже в церковь собрались. – Он коротко, без всякого выражения, окинул взглядом её растрёпанные волосы, чуть выбившиеся из-под платка, и пальто, к подолу которого пристал мелкий сор из кустов. – Варвара Николаевна, мы должны поговорить. Сейчас. Пока никто не видит.

Не дожидаясь её вопросов или упрёков, Яков вытащил руку из кармана пальто и протянул Варе маленький плоский предмет. Этот неловкий, торопливый жест выглядел бесповоротной капитуляцией.

– Mon Dieu, – чуть слышно прошептала она.

Воронцова осторожно взяла у него тонкий блокнот размером не больше ладони. Его обложка из потрёпанной шагреневой кожи была тёмной, почти чёрной, с обтрепавшимися уголками и поблёкшим тиснением. Блокнот выглядел старым, затасканным и бесконечно важным.

– Это я взял, – глухо произнёс Яков, нехотя отпустив его. – Вчера. Из сейфа. Ключа у меня не было, но я разбираюсь, как вскрывать такие замки. – Он сделал паузу, глотая воздух, и слова полились сбивчивым потоком: – Не смейте думать, что я… что это было против вас. Не смейте.

Варя не ответила. Её взгляд был прикован к коже, ещё хранящей тепло руки Якова. Дыхание замерло где-то в горле. Не веря своим глазам, она медленно открыла блокнот. Страницы были сплошь испещрены тесным, убористым почерком, колонками цифр, странными пометками.

– Когда я пришёл, – продолжал он с тем же напряжением, с лихорадочным желанием выложить всё, – в комнате уже был небольшой беспорядок. Кто-то успел побывать там до меня. Искал что-то. Может, тот же ключ, что вы забрали из кабинета. Но, видимо, этого так и не нашёл. Обыскал стол, ящики, но до картины не додумался. То ли про сейф не знал. То ли не умел отпереть без ключа. То ли не в сейфе дело было вовсе. Не могу сказать наверняка. Счастье, что мы с тем человеком не пересеклись.

Её продрогшие пальцы уже листали страницы, скользя по колонкам цифр, выхватывая фамилии, названия банков: «Credit Lyo

– Я скрывал не для себя, – настаивал Яков, видя её отстранённость и понимая, что теряет даже крохи её внимания. – И не из вредности. Это не моя тайна, чтобы ею разбрасываться. Мне поручили эту книжицу достать, и точка. Не могу сказать, чей это секрет. – Он нервно облизал губы, будто борясь с собой, и добавил с какой-то почти отчаянной убеждённостью: – Смею лишь вас заверить, что человек этот по-настоящему порядочный. А мотив у него самый что ни на есть благой. С ним никакие секреты вашего высшего света с их попытками замести следы и рядом не стояли.

Он замолчал, наблюдая, как она, нахмурившись, водит пальцем по очередной строке. Её лицо вдруг сделалось невозмутимой маской концентрации.

– Я ночь не спал, – горячо прошептал Яков с нескрываемым болезненным отчаянием. – Всё думал над тем, что вы сказали. И я не могу жить, зная, что вы обо мне подобного мнения. – Он отвернулся, глядя в серую даль неба над голыми деревьями парка. Его следующая фраза прозвучала тише, но от этого лишь яростнее: – Мне непросто сейчас объясняться, никого не задев. И выбор сделать было непросто. Но знайте, что мне куда важнее, каково будет вам, а не мне.

Ответом было молчание.

Его слова разбились о броню её сосредоточенности.

Варя почти не слушала. Её сознание было там, в блокноте, где колонки цифр и подписи начали выстраиваться в зловеще знакомую картину. Она листала страницы всё быстрее, её глаза скакали от суммы к сумме, от даты к дате, выискивая общую нить. И вдруг она замерла. Её палец, дрогнув, остановился на одной и той же, раз за разом повторяющейся подписи в графе «ответственное лицо» или «бенефициар». Она не произнесла это вслух, но её губы беззвучно прочли два инициала, которые теперь горели на бумаге как клеймо: «Г. Г.»

Рот Вари округлился, выражая удивление. Весь её вид – настороженная поза, бледное лицо, застывшие пальцы на странице – воплощал собой потрясение.

Гул ветра, капель с веток, сбивчивая речь Якова, её собственное дыхание – всё это перестало существовать. В мире остались только две буквы, выведенные уверенным почерком: «Г. Г.».

Медленно, будто через силу, она оторвала взгляд от бумаги и подняла его на Якова. В её глазах не было ни вчерашнего гнева, ни обиды, ни даже лёгкого укора. Лишь пронзительный блеск торжества – тот самый, что зажигается в глазах сыщика, когда последний кусочек замысловатой головоломки занимает своё место.

– Яшенька, миленький, клянусь, я бы тебя сию же секунду расцеловала! – вдруг выпалила она. Её голос зазвенел от восторга.

– Что? – Он озадаченно мотнул головой. – Боюсь, вы меня не услышали. Я только что сказал…

– Все сделки. Все векселя, переводы, залоговые расписки, связанные с продажей активов в той самой финансовой пирамиде «Общества взаимного благоустройства», – перебила она и легонько постучала ногтем по странице. – Они все проведены через контору Голицына. И подписаны Голицыным.

Она сделала крошечную, но выразительную паузу, давая ему – и себе – осознать весомость сказанного.

– Но подписаны вовсе не М. Г., Михаилом Голицыным. – Её губы растянулись в безрадостную, сухую улыбку. – А Г. Г., Георгием Голицыным.