Страница 58 из 83
Картина, которая открылась Воронцовой у пруда, была безрадостной до отчаяния. Берег, должно быть, аккуратный и подмёрзший ещё пару дней назад, теперь представлял собой размытое, глинистое месиво. Тёмная и неподвижная вода подступила почти к самым корням старых деревьев. Следов вокруг не было никаких. Ни кровавых, ни следов борьбы, ни отпечатков сапог. Ни даже свидетельств того, что здесь вообще когда-то нашли тело и забрали, натоптав. Оттепель поработала на совесть. Она всё смыла, спрессовала, растворила в грязи. Лишь несколько скользких камней, которыми когда-то была выложена декоративная кромка, торчали из жижи, как крошечные надгробия.
В глаза бросились обломанные ветви ивы, что низко склонялись к воде, словно оплакивая то, что здесь произошло.
Варя медленно повернулась вокруг себя в поисках того, за что мог бы зацепиться взгляд. Она чувствовала, как ледяная сырость проникает сквозь подошвы ботинок, а горькое разочарование подступает к горлу.
Природа со всем присущим ей равнодушием уже помогла убийце замести следы. Она опоздала. Опоздала вчера, опоздала и сегодня. Осталась лишь тягостная пустота места, где оборвалась чужая жизнь в гнетущей тишине волглого, спящего парка.
Воронцова упрямо исследовала глазами бессмысленный пейзаж, но ни единой интересной детали не видела, как ни старалась.
Мучительное чувство бессилия заставляло её медлить. Вот-вот прозвонят к заутрене, соберутся гости, все пойдут на торжественное богослужение, затем начнётся прощальное чаепитие, и они уедут. Покинут дом Голицыных, оставив за спиной неразгаданную тайну. От этих мыслей горечь разочарования подступала к горлу.
Не в силах сразу вернуться к нарядному, лживому миру светских радостей, Варя побрела вдоль пруда, чтобы оказаться подальше от зловещей ивы. Она решила обойти водоём вокруг и лишь потом возвратиться.
Здесь берег был выше. Он порос прошлогодним сухим бурьяном: жёсткими, побуревшими стеблями татарника и репейника и голыми, мокрыми кустами сирени. Снег здесь лежал неровно, подтаявшими наносами. Приходилось быть осторожной, чтобы не оступиться на промёрзшей палой листве, что скрывалась под тонким ледяным слоем. Ничего примечательного, если разобраться.
Но вдруг среди хаоса серых и коричневых тонов её глаза выхватили единственную точку света – слабый стеклянный блеск.
Сердце ёкнуло в смутной надежде.
Не раздумывая, Варя полезла прямиком сквозь колючие заросли. Мокрая ветка сирени хлестнула её по лицу, а комок липкого, зернистого снега, провалившись под ногой, забился за голенище ботинка. Только Воронцову это не остановило. Чтобы дотянуться до блестящего в кустах предмета, ей пришлось ухватиться за кривой, замшелый ствол. Варя наклонилась и вцепилась в предмет, вмёрзший в сугроб. Одним быстрым рывком она вытащила маленький пустой флакон.
Он был красив. Даже несмотря на грязь. Стильный, дорогой, с характерной прямоугольной формой, чем-то напоминающей изящный аптекарский сосуд. Стекло было толстым, матовым у основания и прозрачным у горлышка. На размокшей этикетке красовалась рельефная надпись: «Jicky».
Варя знала эти духи. «Джики» от Герлена. Они вошли в моду ещё в юности её матери, в девяностые, и оставались фаворитами у прогрессивных, смелых женщин, не боявшихся их дерзкого, почти мужского аромата. Матушка до сих пор ими охотно пользовалась, когда представлялся подходящий повод. Удивительная находка для места, где неподалёку нашли тело горничной.
Или не столь уж удивительная, если принять во внимание страстную любовь этой самой горничной к французским духам.
Внутри на донышке сохранилось несколько капель жидкости. Почти бессознательно Варя открыла флакон и поднесла его к носу, чтобы уловить последние следы парфюма. И замерла.
Вместо ванили, лаванды и цитруса она почувствовала едкое щекотание в носу, как от нашатыря, только слаще. Сделав осторожный вдох, Воронцова ясно различила резкий, тошнотворно-миндальный дух.
Варя отняла флакон от лица и в изумлении вскинула брови.
По первому впечатлению это был вовсе не тот нежный запах сладкого миндаля в печенье, а горьковатый, знакомый каждому, кто хоть раз колол его на кухне для марципана.
На уроках химии в Смольном им редко позволяли работать с настоящими реактивами. Однако о некоторых смертельно опасных веществах им всё же рассказали. Варя знала, что означает запах горького миндаля. Так пахнет цианистый водород. Один из самых коварных и быстродействующих ядов.
Догадки возникали одна за другой, составляя леденящие душу цепочки. Место убийства было именно здесь? Не у воды, а тут, в этих кустах?
Воронцова огляделась со всем вниманием. Чуть в стороне от сирени грязь темнела отчётливее. Высокие сухие травы – поломаны. Это были следы борьбы? Или просто кто-то недавно прошёл? Быть может, натоптала полиция, которая приезжала, чтобы зафиксировать смерть и несчастный случай. Эскис сказал, что Аглаю принесли к пруду уже мёртвой. От этого места до ивы, где обнаружили тело, шагов пятьдесят, не меньше. Или она сама дошла туда, умирая? Флакон – её? Или это флакон убийцы, выпавший из его кармана в момент борьбы? Наполненный ядом, а не духами флакон…
Если это яд, как он был использован? Капля на платок? Подмешан в питьё? Она посмотрела на камни, которыми неподалёку был окаймлён пустой цветник. Это были крупные, острые гранитные булыжники, которые отчётливо выделялись в снегу.
Варя подошла, чтобы взглянуть поближе и убедиться: об такой, упав, запросто можно разбить голову. Или ими же можно было разбить голову, чтобы сымитировать это самое падение.
Картина становилась всё более зловещей. Убийца был расчётлив, методичен и обладал доступом к смертоносному яду. И он явно не хотел, чтобы кто-то догадался, что Аглаю убили. Все должны были увидеть лишь несчастный случай и мрачное исполнение пророчества.
Но если убийца ориентировался на хладнокровный расчёт, то почему тогда избавился от флакона столь небрежно? Его ведь могли найти в любой момент.
Варя в смятении закусила губу.
Она снова накрепко закупорила пузырёк из-под «Джики» и сунула его в карман пальто. Как раз в тот момент, когда различила движение за деревьями слева от себя.
Из бесформенной дымки тумана, что скрывала дом, возникла мужская фигура, которую Воронцова признала по одной лишь осанке. При виде этого человека сердце предательски заныло, смешивая радость, обиду, волнение и болезненную гордость.