Страница 57 из 83
Глава 17
Серое утро прокралось в комнату без спроса, заменив собой бархатную тьму ночи. Оно не пришло с рассветом. Рассвета, видимо, не случилось вовсе. Просто чёрный потолок постепенно стал пепельным, а затем слился с грязно-кремовыми обоями в одно сплошное унылое пятно. Варя лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к новым звукам: не к скрипам и шорохам, а к мерному тиканью ходиков и монотонной капели за окном.
Оттепель. Слово, ещё вчера сулившее облегчение от внезапно ударившего мороза, сегодня прозвучало как приговор.
Воронцова поднялась и подошла к окну. За стёклами открывался жалкий вид. Величественный парк Озёрок производил удручающее впечатление. Снег, ещё недавно лежавший пушистым, искристым ковром, осел, потемнел, стал зернистым и грязным, как крупная соль, смешанная с пеплом. Все дорожки расчистились от белизны, обратившись в месиво. С крыш капало. Веяло промозглой сыростью, ещё более неуютной, чем снег с дождём в пятницу вечером, когда девушки только ехали сюда.
Вся благородная, подёрнутая инеем красота усадьбы таяла на глазах, обнажая унылую осеннюю сущность этих мест. И над всем нависал низкий свинцовый потолок облаков, не обещавший ни солнца, ни снега – лишь бесконечную тоскливую сырость с лёгкой моросью, будто просеянной сквозь сито.
Варя отвернулась от окна. Ночью она так и не смогла нормально уснуть и теперь чувствовала себя совершенно разбитой. Веки налились тяжестью, в висках стучала тупая боль. Нестерпимо сильно захотелось выйти на воздух и подышать, пусть погода и не располагала к прогулкам вовсе, а час был неприлично ранним для променада, тем более в одиночку.
Воронцова решила, что выйдет лишь ненадолго: немного освежит голову, прояснит мысли и возвратится в дом ещё до завтрака.
Она отошла от постели, на которой безмятежно посапывала Эмилия, и начала одеваться. Варя выбрала простое, не стесняющее движений шерстяное платье тёмно-зелёного цвета, лишённое оборок и кружева; плотные чулки и удобные ботинки на низком устойчивом каблуке, в которых можно было пройти по грязи и не упасть. Сверху Воронцова натянула своё невзрачное институтское пальто, жёсткое, но тёплое, а голову покрыла шерстяным платком.
Все – и гости, и хозяева, и часть прислуги – ещё спали, сражённые усталостью, напитками и тяжёлыми мыслями. Воронцова без труда выскользнула в коридор и спустилась на первый этаж. Там она встретила единственную горничную, которой вскользь объяснила, что собирается немного прогуляться, если вдруг её хватятся. Та лишь присела в почтительном реверансе вместо ответа и отперла ей парадную дверь. Так Варя без затруднений вышла на улицу.
На крыльце она втянула носом воздух. Он был сырым, холодным и пах скорее весной, чем зимой или осенью.
Весь сад, ещё вчера чёткий в своих снежных контурах, сегодня тонул в молочной, низкой дымке. Туман, смешанный с мелкой моросью, стлался над землёй, скрывая дальние аллеи и превращая парк в череду неясных силуэтов. Под ногами хрустело не снегом, а снежным месивом – смесью воды, грязи и полурастаявшей ледяной крошки. Воронцова сделала несколько неуверенных шагов в сторону пруда, и её ботинки тут же заскользили по холодной жиже. Чтобы не испачкаться и не поскользнуться, ей пришлось сойти с дорожки на самую кромку снега. Но далеко Варя отойти не успела.
Из тумана, словно вызванная её непрерывными мыслями о преступлении, возникла женская фигурка в потёртом мешковатом ватнике. Воронцова с первого взгляда признала Марусю, молодую горничную и соседку по комнате покойной Аглаи, к которой они наведывались минувшей ночью. Она шла от строений скотного двора, чуть сгорбившись, с двумя пустыми вёдрами в красных от холода руках. Увидев Варю, девушка вздрогнула и едва не выронила вёдра.
– Маруся! – радостно окликнула её Варя и заспешила навстречу. Она старалась выбирать путь по редким островкам более плотного снега. – Как замечательно, что я тебя повстречала. Подожди минуту!
Девушка замерла, словно пригвождённая к месту. Испуг в её глазах сменился растерянностью.
– Барышня… Варвара Николаевна, – пробормотала она, беспомощно озираясь, будто искала неведомого спасения в тумане. – Что вы так рано и одна? На дворе-то слякоть. Измараетесь, поди, вокруг дома гулямши.
Воронцова пропустила мимо ушей её вопросы. Она решила, что нужно действовать как можно быстрее, пока Маруся не опомнилась.
– А ты далеко ходила? – Варя попыталась говорить дружелюбно, но, кажется, лишь ещё больше сбила с толку несчастную служанку.
– Так ведь нет, недалеко. – Маруся растерянно тряхнула вёдрами, и те загремели. – Я всегда на дворе помогаю, ежели надобно.
Варя подумала, что пользоваться чужим смятением – низко и недостойно, однако раз уж такой шанс представился…
– Прекрасно. А ты знаешь, где именно нашли Аглаю? – напористо спросила она, подойдя ближе. – Покажи мне это место. Да поточнее.
– К чему вам? – мотнула головой горничная, и румянец на её круглых щеках приобрёл жгучий оттенок.
– Хочу взглянуть, вдруг увижу что-то, что полиция проглядела.
Маруся отпрянула, будто её ударили, и выронила вёдра. Те с дребезжанием упали в грязь.
Лицо горничной исказилось суеверным ужасом.
– Ой, барышня, да что вы! Не след туда ходить-то! Грех это, покойницу тревожить до похорон. А ну как вы за нею, а она потом за вами увяжется, душа беспокойныя, стало быть, – забормотала она, крестясь дрожащей рукой. – Да и мне некогда, ей-богу. Дел по горло. Анфиса Митриевна убьёт, коли задержусь.
Она бойко подхватила вёдра.
– Никто не узнает, – настаивала Варя и преградила ей путь. – Только покажи направление. И всё. Я сама дойду.
Под этим неумолимым давлением сопротивление Маруси сломалось. Она, не поднимая глаз, махнула мокрым рукавом в сторону тумана.
– Вон там тропка есть к пруду. Аглаю под старой ивой нашли, что корявая вся. У самой воды лежала, – отрывисто проговорила она. И, словно боясь, что её заставят идти туда, резко дёрнула головой. – Простите, барышня, ей-ей, некогда мне. Наругают.
И, не дожидаясь ответа, она шмыгнула в сторону кухни, побрякивая вёдрами. Горничная быстро растворилась в серой пелене. Варя задумчиво посмотрела ей вслед. Страх Маруси стал сильнее любопытства или даже долга.
Она побрела в указанном направлении. Ботинки чавкали и хрустели в рыхлом мокром снегу, перемешанном кое-где с грязью.