Страница 48 из 83
Ключ выпал. Яков подхватил его на лету свободной рукой с той же ловкостью и сунул в карман так быстро, что Воронцова не успела удивиться. Предмет словно просто исчез.
Яков не оттолкнул её руку, но удержал. Его пальцы впились в кожу через тонкую ткань перчатки, и в этом внезапном, болезненном контакте нашла отражение вся их история: сопротивление, конфликт и странная невозможность окончательно отпустить друг друга. Бессилие преодолеть притяжение или же, напротив, отринуть условности.
Они оба застыли. Она не пыталась вырваться, но он не ослаблял хватку. И в этот миг их взгляды сцепились по-настоящему, без помех.
Воронцова ожидала увидеть в его глазах злость за все её дерзкие, самовольные вмешательства, но прочла лишь боль. Глубокую, немую боль, которая оставалась для неё загадкой. И она, к своему собственному ужасу, почувствовала, как что-то острое и живое сжимается у неё внутри, под самым сердцем.
Разумеется, это было несообразно. Он негодяй. Лгун. Мошенник. Аферист. Манипулятор.
Почему же от его взгляда у неё перехватывает дыхание? Почему вместо объяснимого стремления испепелить этого невыносимого человека она вдруг совершенно растерялась?
В напряжённую тишину ворвался отчётливый звук шагов и приглушённый разговор – двое слуг, судя по всему, тащили что-то тяжёлое по коридору. Шаги приближались к двери, меж створками которой они только теперь заметили крошечный зазор. Варя слишком спешила, чтобы закрыть её как следует. Один случайный взгляд – и свет в комнате заметят, обнаружат погром и их самих.
Яков мгновенно встрепенулся. Его взгляд метнулся к двери, затем к Варе. Он не отпустил её запястье, лишь сильнее потянул Воронцову за собой, вглубь комнаты, в тень за высоким резным шкафом, чтобы спрятать её от взгляда на случай, если в спальню князя пожалуют. Скрыть беспорядок было невозможно. Да и их найдут без труда, однако Яков решил не рисковать сверх меры и выиграть каплю времени.
Они прижались к стене. Он встал спиной к комнате, заслоняя Варю своим телом. Она почувствовала его дыхание у самого виска, жар его руки, сжимающей её запястье.
Шаги замерли прямо за дверью, послышался ворчливый голос:
– Туда, Анфиса велела, в буфетную.
– Осторожнее, не переколоти. Нам за эти бокалы вовек тогда не расплатиться.
Затем шаги стали удаляться.
Варя и Яков простояли так ещё несколько секунд в неестественной близости, пока звуки совсем не затихли.
Опасность миновала, но прежнее напряжение вернулось с утроенной силой.
Яков медленно, будто нехотя, разжал пальцы и отступил на шаг.
Запястье у Вари горело.
Взгляд скользнул по её лицу, и его глаза в полумраке показались Воронцовой совсем чёрными.
– Вы всегда видите только то, что хотите видеть, – чуть хрипло произнёс он наконец. – Самую простую разгадку. Измену. Подлость. Предательство. Людям вашего круга подобное привычнее.
Эти слова ударили крепче любого оскорбления, лишив остатков гнева. Голос Вари, когда она заговорила, был не её собственным – срывающимся, тонким, полным горькой обиды.
– А что ещё мне видеть, Яшенька? – в смятении прошептала она. – Ты здесь. Сейф открыт. Ты от меня пытаешься что-то скрыть. Что прикажешь мне думать? Что же такого в этой записной книжке у князя, Господи помилуй? – Но Яков упрямо молчал, и она, нервно облизнув губы, выпалила: – Знаешь, как говорят? В своих трудах и страдании прилично человеку иметь терпение, к людским же винам и погрешностям – великодушие
[31]
[Цитирует Екатерину II.]
. Но как же мне проявить великодушие, когда ты от меня совсем отвернулся? Когда что-то скрываешь и обманываешь?
Последнее слово повисло в воздухе, полное детской, почти молящей надежды на то, что он сдастся, передумает и откроется ей. Что его приход в комнату князя обернётся на пользу им обоим.
Но Яков упрямо хранил молчание. Он открыл рот, но только устало вздохнул. Затем покачал головой, будто сам с собой договориться не смог.
Его пальцы, грубые и тёплые, вновь коснулись её руки и, слегка задержавшись на её коже, провели едва уловимым движением от косточки к мягкому внутреннему сгибу на запястье, туда, где оканчивалась кружевная оборка перчатки. Будто он не в силах был разом разорвать последний, призрачный контакт.
Это вовсе не было лаской. Так прощаются с чем-то, что, возможно, никогда и не начиналось.
– Я скрывал только одно, – наконец глухо заговорил он. – Насколько это всё на самом деле серьёзно. Насколько далеко могут зайти те, против кого ты… против кого вы играете. И сколь безжалостны те, кто поручил вам в это вмешаться. А я… – он помрачнел ещё больше. – Это не моя тайна, чтобы раскрывать её даже вам, Варвара Николаевна.
Его губы искривились в нечто, отдалённо напоминающее улыбку, но настолько жестокую и печальную, что Варя почувствовала новый холодный укол где-то под сердцем.
– И… – Яков запнулся и снова посмотрел на зияющий пустой сейф, словно ища там ответ. – Видит бог, как невыносимо сложно бывает смотреть, когда вы лезете в самое пекло с… – он обернулся к ней, и его взгляд впился в неё с таким пугающим выражением, что она не смогла шевельнуться, – с настолько прекрасной и глупой отвагой. Вы погубите себя, моя отчаянная ВарварНиколавна. И меня заодно.
Он произнёс слово «прекрасная» не как комплимент, а как констатацию убийственного, неудобного факта.
Подобное признание шло против всех его правил выживания. В его глазах читалась целая буря: восхищение той самой отвагой, которую он только что назвал глупой; ужас от того, куда она может её завести; и та невысказанная, опасная привязанность, которая запутывала все расчёты и делала каждое их столкновение всё более невыносимо личным.
– Mon Dieu, – выдохнула Воронцова. Стоило сказать, что она понимает его волнение за неё. Что она и сама за месяц его отсутствия думала о нём куда чаще, чем об учёбе, но… слова застряли где-то в горле.
А девичье сердце… Этот предательский, нелогичный и бестолковый орган, который должен быть занят лишь перегонкой крови по телу, будь он неладен! Сердце отчаянно заколотилось в груди, наперекор всем доводам разума. Оно не хотело слышать про опасность и безжалостность врагов. Оно слышало только одно: «моя». И чувствовало ту его боль, которая теперь отзывалась сладковатой, щемящей тоской в её собственной душе.
Яков отвернулся, словно не в силах был более выдерживать её испытующий взгляд. Он выпрямился, и в его осанке появилась привычная жёсткая собранность.