Страница 49 из 83
– Сейф уже был пуст, когда я пришёл, – вдруг признался он. – Кто-то опередил нас обоих. Вам здесь нечего искать. Уходите поскорее.
Он развернулся и пошёл к выходу. Пола его поношенного сюртука на мгновение коснулась шелестящего сиреневого шёлка её платья.
Слова полились быстрее, чем Варя успела взять себя в руки:
– Как мне теперь быть? Доверять тебе? Или признать, что доверие между нами невозможно?
Апраксин замер в дверях. Не обернулся. Но его плечи напряглись. Он стоял не более пары секунд, вглядываясь в полумрак коридора.
Ответа так и не последовало.
Потом – резкий, отрывистый шаг вперёд.
Дверь осталась приоткрытой. Варя не шевельнулась, не позвала его. Просто стояла и слушала, как его быстрые шаги растворяются в прочих едва уловимых звуках старого дома.
Её внимание нехотя возвратилось к зияющему чёрному прямоугольнику сейфа. К холодной, матовой стали и пустоте. Перед ней во всей красе предстало осязаемое доказательство её провала. Ключ, план, риск – всё бессмысленно. Кто-то оказался умнее, быстрее, беспощаднее и опередил её. Это мог быть кто угодно: «лакей» из кухни, вечно недовольный князь Дашков, стремящаяся прибрать к рукам власть мадам Делакроа, любой обиженный слуга или затаивший обиду гость. Хоть Анфиса, хоть полковник Бражников. Ей стоило больше следить за комнатой князя Голицына, чем гоняться за призраком в английском пальто.
Но странным образом пустота в стене казалась теперь мелкой, почти незначительной неудачей. Она тускнела и растворялась в гораздо более чёрной и бездонной пустоте, которая разверзлась у неё внутри с уходом Якова. В ушах эхом звучали его слова: «…прекрасная, глупая отвага… моя… погубите…»
Нужно было бежать обратно в зал. Ужин наверняка уже начался. Ирецкая хватится. Нажалуется родителям. Накажет. Возможно, даже передника на месяц лишит и опозорит тем на весь институт. Что тогда скажет Мария Фёдоровна? Нужна ли ей будет столь бесполезная личность в её тайном женском обществе?
Но Варя не двигалась.
Посреди её внутреннего хаоса вдруг вспыхнула единственная, обжигающе ясная мысль, простая и непреложная, как очевидный закон природы: солнце встаёт на востоке, земля круглая, а Яков Апраксин…
Он ей небезразличен.
Не как союзник, наёмный работник или источник информации. Просто так. Со всей своей колкостью, тайнами и невыносимостью.
Это было самое опасное открытие из всех возможных. Опаснее пустого сейфа, убийства Аглаи и любых финансовых афер Голицына. Потому что с этого момента ни один её расчёт, ни одно решение не будут по-настоящему свободны. Потому что теперь у неё есть слабость. А в игре, в которую она ввязалась, слабость – верная смерть. На слабости у неё права нет.
Воронцова глубоко, с дрожью выдохнула. Она в последний раз окинула взглядом разорённую комнату князя – сдвинутую мебель, снятую картину, зияющую нишу – и, поправив платье, направилась к двери. Надо было безотлагательно возвращаться в зал, к Герману, Ирецкой и притворству светского общества.
Но не успела она дойти до двери, как её привлёк блеск: что-то маленькое лежало на полу возле рамы с пейзажем Озёрок.
Воронцова торопливо подняла вещицу и поднесла к лицу, стараясь лучше разглядеть в тусклом свете. Это была золочёная пуговица, на которой красовался герб – два скрещённых золотых пушечных ствола и символ Французской Республики. Фурнитура, несомненно, непростая. Однако никак не вяжущаяся с гардеробом князя или кого-то из его слуг.
В имении Голицыных, пропитанном духом патриархальной старины, такая пуговица была столь же чужда, как красное знамя Парижской коммуны в апартаментах русского дипломата.
Воронцова провела пальцем по резьбе. Позолота не была стёрта, значит, вещь не старая и не ношенная подолгу. Скорее всего, с новой, мало использованной одежды. Вывод был однозначен: в доме, под видом слуги или благодаря чьей-то помощи, скрывался человек, связанный с французскими военными или дипломатическими кругами. И этот человек побывал в комнате князя до прихода Якова.
Призрак из гадания начал обретать вполне материальные и весьма опасные очертания.