Страница 26 из 83
Но вслух Воронцова ничего не сказала, лишь взяла обеих подруг за руки – одну холодную, другую дрожащую.
– Нам надо одеваться, – произнесла Варя твёрдо, как бы возвращая всех в реальность. – И спускаться. Марья Андреевна уже наверняка собирается к завтраку. Не будем тревожить её. Уверена, она и без того распереживалась, когда услышала новость про Аглаю, Царствие ей Небесное. Кроме того, Венере Михайловне понадобится вся наша участливая поддержка, на какую мы с вами способны. Это всё-таки её горничная.
Наденька ушла. Эмилия и Варя с солдатской скоростью привели себя в порядок и спустились на первый этаж.
Предпраздничный завтрак в малой столовой походил на поминки. Длинный стол пестрел сияющими самоварами, вазочками с вареньем и расписными тарелками с душистой овсянкой на сливках. Всё это казалось кощунственно роскошным. Пахло кофе и свежим хлебом. Но все разговоры за столом напоминали напряжённые, испуганные перешёптывания.
Венера сидела на прежнем месте, бледная, как её кружевное утреннее платье. Взгляд её был опущен в тарелку, но Варя заметила, что каша в ней не тронута. Она не плакала, однако вся её поза выражала такую скованную, леденящую скорбь, что становилось тяжело смотреть. Это ощущение усугублялось отсутствием князя Голицына. Кроме него, в столовой не было лишь Эскиса, хотя его пожилой подопечный преспокойно завтракал в обществе Бражникова и Дашкова.
Прежде чем рассесться по местам, подруги подошли к Венере, чтобы обнять и прошептать слова утешения. Княжна ответила грустной, рассеянной улыбкой и дежурными благодарностями.
Спустя пять минут тягостную атмосферу нарушил тяжёлый шаг князя Голицына. Его появление мгновенно привлекло всеобщее внимание. Лицо Михаила Александровича было землистого цвета, но не выражало ничего, кроме сурового самообладания. Он обвёл взглядом собравшихся за столом, на мгновение задержавшись на дочери, и тяжело вздохнул.
– Дорогие гости, милая моя Венера, – начал он в наступившей тишине, такой напряжённой, что был слышен лишь треск поленьев в камине. – Как вы все уже наверняка слышали, произошло страшное нелепое несчастье. Наша горничная Аглая, верная и добрая девушка, сегодня утром найдена мёртвой у пруда. Всё указывает на роковое стечение обстоятельств – гололёд, темноту и скользкий камень. Алексей Константинович осмотрел её рану. Удар при падении пришёлся в висок. Бедная девушка отдала Богу душу сразу, без мучений.
Он сделал паузу, словно давая словам осесть. Венера вздрогнула, но не подняла глаз от остывшей каши. Мадам Делакроа всхлипнула и принялась едва слышно молиться на французском.
– Я понимаю, какой это шок для всех, особенно накануне именин моей любимой дочери, – с горечью в голосе продолжил князь Голицын. – Но жизнь, к счастью, не останавливается. И мы не позволим этой ужасной трагедии омрачить день, который должен стать светлым. Мы почтим память об Аглае минутой молчания, но затем продолжим подготовку к балу. Она, я уверен, не хотела бы ничьей скорби.
Михаил Александрович кивнул стоявшей у буфета экономке. Та с каменным лицом поклонилась.
– Анфиса, – распорядился князь громче, возвращаясь к деловому тону. – Пошли немедля верхового в деревню. В участок. Пусть доложит о несчастном случае. Чтобы к обеду всё было улажено и оформлено как следует. – Он снова посмотрел на дочь, и его взгляд смягчился. – Нельзя допустить, чтобы это испортило праздник. После полудня начнут прибывать гости. Никаких лишних разговоров, никакой паники. Ясно?
– Слушаюсь, ваше сиятельство, – без возражений отозвалась экономка, словно смерть Аглаи нисколько её не трогала.
Улажено. Будто речь шла не о гибели человека, а о досадной поломке дверного замка или прохудившейся крыше. Официальная версия была озвучена. Приказано в неё верить. И весь дом, затаив дыхание, подчинился. Не столько из страха или солидарности, сколько из желания поскорее вернуться к иллюзии благополучия.
Завтрак тянулся в невыносимом молчании, которое нарушал лишь стук приборов и приглушённое позвякивание чашек. Наконец, когда стало ясно, что никто больше не в силах это выносить, Голицын отложил салфетку.
– Дорогие дамы, позвольте вас побеспокоить, – с натужной мягкостью обратился он к смолянкам. – Я знаю, сегодняшний день начался с тяжёлого удара. Но я прошу вас сердечно, как неравнодушный отец, а не князь, постарайтесь отвлечь мою Венеру. Ей сейчас как никогда нужна поддержка подруг.
Ирецкая, сидевшая с невозмутимым, но скорбным видом, повернулась к нему.
– В подобной просьбе, Михаил Александрович, нет нужды, – с гордостью произнесла она. – Мои воспитанницы – не просто одноклассницы. Они дружная семья в стенах института и поддерживают друг друга в радости и горе без всяких напоминаний.
Князь, казалось, был искренне тронут её словами. Варе даже почудилось, что его глаза увлажнились в приступе сердечной признательности.
– В таком случае я спокоен. Благодарю вас, Марья Андреевна.
Общество стало медленно расходиться. Старшие гости – Бражников, Дашков и Гаркевич – удалились в гостиную, где, судя по всему, собирались устроить партию в карты, чтобы рассеяться. Институтки, окружив Венеру верной стайкой, повели её в зимний сад – под предлогом полюбоваться на иней на стёклах. Варя двинулась вместе со всеми, но на полпути вдруг остановилась.
– Mon Dieu! – воскликнула она, за что немедленно получила осуждающий взгляд Ирецкой. – Я, кажется, платок в столовой оставила. Ступайте, я вас догоню немедля.
Она развернулась и пошла обратно по пустеющему коридору. Её сердце заколотилось. Целью её крошечной лжи, разумеется, был не платок, но сам князь Голицын, которого она заметила входящим в кабинет. Странное тревожное предчувствие заставило Воронцову вернуться.
Когда она подошла ко входу, то замерла. Дверь была приоткрыта. Всего на палец. Но этого было достаточно.
Из кабинета доносились голоса. Сдержанные, но оттого ещё более напряжённые. Слишком увлечённые беседой, чтобы вспомнить о приоткрытой двери или задуматься о том, что их могли намеренно подслушивать.
Обыкновенно зычный, басовитый голос князя Голицына растерял всю утреннюю решительность:
– …не может быть… вы уверены?..
И в ответ – тихий, безжалостно-чёткий, профессиональный тон Алексея Константиновича Эскиса. Именно таким, холодным и острым, должен быть голос хирурга, констатирующего неотвратимое: