Маврика

Прозорливица задумалась, медленно зашагала по хижине — не спеша, размеренно, будто каждый её шаг был частью древнего обряда. В полумраке, где солнечные лучи пробивались сквозь щели в стенах узкими золотыми полосами, её силуэт казался почти призрачным. Она остановилась у полки, уставленной глиняными горшочками и мешочками из грубой ткани, провела пальцами по горлышкам, будто читая их на ощупь.

— Странно, — проговорила она наконец.— Очень странные видения. Огонь редко приходит так явно. А если он является во снах — значит, хочет быть услышанным.

— Возможно… возможно, у вас есть какой-нибудь напиток, который позволит мне проспать до утра, не просыпаясь и не видя никаких снов? Хоть одну ночь… просто чтобы отдохнуть.

— Конечно, есть, милочка. Есть.

Она сняла с полки небольшой глиняный флакон, тёмный, почти чёрный, с плотно притёртой крышкой, и повертела его в пальцах, словно взвешивая.

— Этот отвар усыпляет крепко. После него человек спит, как мёртвый, и не видит ничего — ни света, ни тьмы. Но знаешь, в чём беда таких снадобий? Они не дают ответа. А духи, если уж взялись с тобой говорить, они не любят, когда их затыкают. Если они пришли — значит, у них есть дело. И рано или поздно они дождутся, когда ты снова откроешь глаза.

— Я понимаю, — проговорила Маврика, поднимая взгляд. — Но если духи хотят говорить, пусть говорят днём. Пусть говорят, когда я смогу их услышать и ответить. Сейчас же… сейчас мне нужно собраться с силами.

Прозорливица протянула флакон.

— Держи.

Маврика взяла флакон, ощутив его прохладу и шероховатость глины. Пальцы слегка дрогнули, но она сжала его крепче, пряча в складках одежды.

— Спасибо, — прошептала она.

— Иди, — кивнула Прозорливица, снова поднимая лицо к свету, пробивавшемуся сквозь щели. — И слушай не только то, что кричат духи. Слушай, что шепчет твоё сердце.

А сердце ей шептало, что нужно попробовать достучаться до Лиры, найти в ней ту самую опору, без которой любой самый отчаянный план рассыплется без дружеской помощи. Маврика остановилась у входа в хижину, на секунду задержала дыхание, будто собираясь с силами, и толкнула дверь.

Внутри было полутемно, пахло мятой, сушёным вереском. Посреди этой уютной тишины, среди разбросанных лоскутов ткани и пучков трав, на низкой лежанке улыбалась Лира. Рыжие косы разметались по подушке, будто языки пламени, а россыпь веснушек на щеках казалась в тусклом свете золотистой пылью. Она выглядела такой спокойной, такой обыкновенно счастливой, что на миг Маврике стало стыдно за то, что она собирается втянуть её в эту опасную затею.

— Ты чего стоишь в дверях? — Лира приподнялась на локте, улыбка стала шире, но в глазах тут же мелькнуло понимание — она сразу заметила, что с Маврикой что-то не так. — Что-то случилось?

Маврика шагнула внутрь, прикрыла за собой дверь, отрезая шум поселения.

— Мы давно с тобой дружим? — тихо спросила Маврика, будто вдруг захотела зацепиться за что-то простое и настоящее, что могло иметь значение для Лиры.

— Сколько себя помню, — ответила она. - Когда у тебя умерла мама, ты стала часто бывать у нас. Моя мама расчёсывала и заплетала тебе косы — говорила, что у тебя волосы как шёлк, хоть и непослушные. А ты… ты тогда всё время молчала. Только однажды села рядом с ней, положила ладони ей на виски, закрыла глаза и посидела так с минуту. Мама потом сказала: «Будто тяжесть с головы сняла».

— Я почти не помню этого, — прошептала она, - помню только, что в вашем доме было тепло. Помнишь, как ты однажды принесла мне жука в коробочке из коры и сказала: «Он красивый, у него спинка переливается»? А я визжала и пряталась за юбку твоей мамы. Ты тогда так серьёзно на меня посмотрела и сказала: «Не бойся, он никого не обидит». И знаешь… я поверила. Просто потому, что это сказала ты.

Лира слабо улыбнулась.

— А теперь я прошу тебя поверить мне. Мне нужна твоя дружба, и помощь ради всего, что мы пережили вместе. Ты - моя единственная подруга и ты должна меня понять и принять, тот факт, что мое мнение может отличаться от мнения общины. Даже если я ошибусь это будет мой выбор.

-Что случилось Маврика? - Лира приподнялась.

-А случилось то, что Вейра отняла у меня любимого и дорогого человека и посадила его в яму.

Лира замерла, и по её лицу пробежала тень.

— Тарк… — прошептала она, словно проверяя, можно ли вообще произносить это имя вслух.

Маврика кивнула, не в силах сказать ещё хоть слово.

Лира помолчала, будто взвешивала каждое слово, а потом тихо, но твёрдо сказала:

— Вейра делает то, что считает правильным для племени. Но это не значит, что это правильно для тебя....Ходили слухи, что ты ушла в тропики, на ту сторону, с мужчиной, но я не верила. Ты бы мне сказала. Видимо за тобой велась слежка и вас застали в расплох. Тебе удалось уйти, а Тарка посадили в яму. Интересненько, Вейра его не убила и не посадила к работягам. Вопрос...почему?

-Подумай, ты знаешь на него ответ. Лира прости, я не могла рассказать про него. Что бы ты сказала в ответ? Что я предаю кровь? Что забываю клятвы? Я и сама себе не могла этого объяснить. Просто… рядом с ним можно смотреть на закаты и встречать рассветы. Он смеётся, а у меня сердце замирает от его прикосновений. Внешне он как исполин, но внутрене - нежен и ласков. Он целует так, что бабочки в животе пляшут танго. А мурашки на теле - твист. Ты же знаешь, мы не имеем права любить. А она наверно влюбилась, то есть я - влюбилась.

Лира не ответила сразу. Она не стала перебивать, просто села рядом.

-Как будто любовь обязана быть удобной. Как будто её можно уложить в клятвы и правила.

Маврика подняла на неё глаза, влажные, но уже не затуманенные виной.

— Ты считаешь меня предательницей?

— Предательница — это та, кто врёт себе. А ты… ты просто наконец сказала правду. Даже если она кому-то неудобна. В племени давно назревает разлад, — тихо добавила Лира, словно делилась тайной, которую долго носила в себе. — Не все согласны со старыми устоями. Просто не все решаются сказать это вслух. А Вейра… она чувствует это. И потому всеми силами пытается удержать власть. Ей нужно, чтобы мы боялись. Чтобы мы ненавидели. Чтобы не задавали вопросов.