Альтернатива

Что потом? Опознание неопознаваемых, истерзанных, обугленных тел. Ильи, друзей, знакомых. Отчаяние. Дикое, звериное отчаяние. Выла. Два месяца выла в комнате, не выходя никуда. Если бы дали тогда пояс шахида, пошла бы и взорвала убийц. Вместе с собой. Да только их было слишком много. Каратели с Майдана, правосеки, осатаневшие от собственной безнаказанности титушки из «Металлиста» и «Черноморца», Аваков, Турчинов, Коломойский, Парубий, местные одесские и приезжие нацики, боевики «Шторма» и «Днепра–1», агенты иностранных разведок, продажные милиционеры, губернатор, мелкие испуганные политики, мэр, ненасытные олигархи.. Мерзкие свиные рыла.. А плачущие, чистые сердцем, кроткие, милостивые, алчущие и жаждущие правды, изгнанные правды ради, миротворцы не утешились, не насытились, не были помилованы, а либо навсегда покинули город, либо стали жертвами всесожжения, закланы были, словно агнцы, и унаследовали землю.. на одесских кладбищах. Возможно, они узрели Бога и стяжали Царствие Небесное, но здесь, на земле, их нарекли «сепарами» и «колорадами», а их родственников предатели обвинили в предательстве. И земля не содрогнулась, и не разверзлись хляби небесные, и не пролился с неба дождь огненный и серный, и не истребил этого Содома, и никто не окаменел.

И таких, как я – девчонок, матерей, вдов, – злых, отчаянных, готовых на все, было много. Потом нас начали таскать на допросы в СБУ. Какая же это была пляска на костях! Все низкое и худшее, что могло только проявиться в человеке, проявилось. Следователи-западенцы оскорбляли и избивали, следователи, присланные из новороссийских городов, прятали глаза в протоколы, чтобы не увидеть в наших глазах собственную совесть.

Какое же тогда наступило неистовое торжество зла! Стадо нацистских выродков с довольными, сытыми, тупыми мордами несколько дней спустя, в День Победы, исступленно срывали на Аллее славы георгиевские ленточки с груди ветеранов войны и старых, беззащитных одесситов с глумливыми воплями: «А хорошо мы шашлычок из колорадов пожарили? Не хочешь к ним, дедуля?»

Ева совсем задохнулась от ярости, воспоминаний, вернувшейся боли, и вся ее ненависть ушла в желваки острых скул:

— Моя душа превратилась в пепел. Как лицо моего Ильи. И как пепел сожженного инквизицией Клааса стучал в сердце его сына, Тиля, так пепел Ильи стучал в моем девичьем сердце.

— Поэтому..

— ..да, поэтому агент Пепел. Я жаждала справедливости и возмездия. За Илью, за убитое чистое чувство семнадцатилетней девчонки, так и не познавшей семейного счастья с любимым, за трупы друзей, за истерзанную, распятую, расчеловеченную родную Одессу-маму, чья седая голова отныне и навсегда покрыта черным траурным платком. За неродившегося ребенка Ильи, оставшегося в истории не яркой судьбой человека, а выкидышем первого триместра. После допроса с пристрастием в СБУ. Священник меня убеждал: «Мне отмщение, и Аз воздам», но я хотела воздать самостоятельно.

Ева посмотрела Кириллу прямо в глаза. Ее волосы мертвенным светом освещала луна, а лицо казалось таким родным и близким в теплом свете ламп. Лицо страдающего человека. Кирилл смотрел на Еву и не осознавал, что смотрит на нее неравнодушными глазами.

— А через полгода со мной связался Леонид, друг Ильи. Из России. И я продолжила дело Ильи. Без сомнений. Без альтернативы.

— Спустя двадцать лет не жалеешь?

— Ты серьезно?! Столько возмездий совершено. Столько убийц захлебнулось собственной черной кровью. Не перестаю благословлять день, когда Леня отыскал меня и вырвал из соплей и депрессии. Этот день вернул моей жизни осмысленность и цель.

— Бедная девочка.

— Девочка умерла второго мая.

— Война – не женское дело. Противоестественно быть на войне талантливому, тонко чувствующему поэту. Зачем тебе вся эта грязь?

— Поэзия всего лишь ремесло, которое не защитит беззащитного, не отомстит за униженного. Я только пишу стихи, а живу грубой прозой.

— Порой поэзия спасает лучше прозы.

— И кто же тот гений, чья поэзия спасает жизнь?

— Ты, – усмехнулся Кирилл.

— Это такой троллинг?

— Это такая жизненная история. Подаренный тобой томик стихов защитил вот это сердце от осколка.. Если бы не твои стихи, я был бы мертв, а моя дочь осталась бы сиротой.

— Пожалуй, это высшая похвала поэту, что я слышала за свою жизнь. Мне приятно.

Ева с явно женским интересом рассматривала Кирилла. И это его смущало. Взаимная симпатия становилась слишком очевидной. Он сменил тему:

— А как появился Клайв?

Ева, кажется, поняла драматургический ход и непринужденно продолжила предложенную тему:

— О, это было забавно. На мой творческий вечер его привел Нестор, один из тех, кого я люто ненавидела, но вынуждена была терпеть в интересах дела. И санкцию на него Москва не давала. Может, и напрасно.

— Зато теперь зацепка имеется. Так что за фрукт этот Клайв?

— Клайв – тщеславный альфа-самец. Он сразу же попытался меня вербануть и отбить у Нестора. Я немного позабавилась, поломалась, но согласилась.

— Он знал про Илью?

— По крайней мере, тогда он об этом не говорил. После Майдана, когда киевская элитка определилась с будущим несчастной страны, британцы стали вербовать всех, кого не завербовали раньше. И правосеков, и «Просвиту», и провокаторов с Куликова поля, сдавших Антимайдан, и чиновников, и журналистов, и деятелей культуры. Вот я и стала двойным агентом.

— Каково это, служить двум господам?

— Служу я только России. А состояние такое, как будто ты в одном лице пациент, страдающий диссоциативным расстройством идентичности, и его лечащий врач-психиатр.

— Звучит жутковато. А что удерживает, чтобы не сойти с ума?

— Стучащий в сердце пепел. Мною движет и меня же удерживает возмездие.

— Ева, но ведь из пепла дома не построить. Ты никогда не думала о домашнем очаге? Когда жажда мщения будет удовлетворена.

— Мне претит статус одомашненной женщины. Очаг, стирка, плита – не для меня.

— Но ненависть ведь разрушительна. Она, как и пепел, ничего не способна породить.

— Зато пепел прекрасно удобряет почву и защищает растения от вредителей и сорняков. И мне будет спокойнее, когда Нестор и его мясники послужат биоте Земли в качестве перегноя.