Альтернатива

Ярко вспыхнул свет – это загорелись заранее принесенные и настроенные Ильей гирлянды на мачте и вдоль крыши, которая теперь и правда стала походить на палубу корабля. Заиграла музыка – трогательный ноктюрн № 3 Ференца Листа, посвященный великим композитором своей киевской любви Каролине Петровне Витгенштейн. Любви прекрасной и трагической. У одесской прелестницы это было одно из любимейших произведений. Илья подошел к своей спутнице, встал на одно колено и протянул свежую, с крупным бутоном белую розу, до того стоявшую в медицинской колбочке с водой. Девушка взяла цветок из рук возлюбленного, с наслаждением вдохнула легкий аромат с нотками зеленого чая и фруктов и засмеялась:

— Илья, мой доблестный идальго! Вы доставили мне радость!

— О, благороднейшая принцесса и моя госпожа! Более чем что-либо возбуждают любовь две вещи, каковы суть великая красота и доброе имя. В красоте ты не имеешь соперниц, и лишь у весьма немногих столь же доброе имя, как у тебя, несравненная Ева! Сделай мне счастье, будь моей избранницей и супругой! А я до самой своей смерти буду твоим верным и благородным рыцарем!

Илья открыл белую коробочку, в которой лежало изящное антикварное серебряное колечко с маленькой перламутровой камеей в образе благородного профиля девушки, весьма похожей на избранницу Ильи.

— Ах, милый идальго, встаньте! – повелела девушка, вьющиеся волосы которой освещались мертвенным светом луны, а лицо – теплым светом электрических ламп. – Вы убедили меня своей верностью, страстью и отвагой.

Названная Альдонсой великодушно протянула тонкую кисть, чтобы избранник мог надеть кольцо на безымянный палец. На смуглой коже девичьей руки белый перламутр засиял глубоким магическим светом.

Девушка улыбнулась, мягко привлекла Илью за шею к своим раскрытым губам и дерзко его поцеловала. Они стояли не в силах разомкнуть, разжать, расцепить объятие. Он ощущал ее вздымающуюся молодую грудь, она – бешеный ритм бьющегося сердца. Наконец она схватила его за руку и увлекла за собой:

— Побежали купаться! К камням, там дикий пляж, никто не увидит!

Они с грохотом скатились по ступеням вниз и выбежали на пляж, где их распаленные страстью и нежностью тела ждало седое, видевшее многих таких счастливцев море..

* * *

— На следующий день, утром второго мая, я, накануне получившая водительские права, повезла маму с бабушкой на дачу. Двум независимым, с лидерским характером женщинам хотелось прокатиться с ветерком на собственном комфортном авто, а не трястись два часа в душном автобусе. Дед, директор известного научного института, разбаловал наш женсовет благами цивилизации – квартира, дача, домашняя прислуга, служебная машина с персональным водителем. Но уже четыре года, как любимый дедушка покоился на Втором кладбище, а его дизельный «Мерседес» W210 девяносто восьмого года пылился в гараже. Я села за руль и вскоре с прискорбием осознала, что мама с бабушкой гораздо меньше соскучились по автомобилю, чем по бессловесному и бесправному персональному водителю. Они по полной оттянулись за четыре года безмолвия. Мне пришлось выслушать массу назиданий по поводу безответственного стиля вождения, неразумного превышения скорости, несвоевременности включения поворотников и характера нарушаемых мною, дерзкой девчонкой, правил дорожного движения. И это от людей, никогда не имевших водительских прав! Вконец затюканная моей грандмаман, я с отчаяния притопила так, что на даче мы были через час, хотя такси обычно доезжает за час двадцать. Солнечный и ясный дачный день ничего не предвещал, кроме усердной работы на грядках.

Мы уже разместились пообедать, когда позвонила мамина подруга Зоя, редкого сердца человек, с вопросом:

«Оля, ты видела?! Срочно включи телевизор!»

В тот момент мой мир с наивными представлениями о справедливости и гуманизме рухнул. По нескольким каналам в прямом эфире показывали горящий Дом профсоюзов. Это было санкционированное властью убийство, какое-то средневековое аутодафе, сожжение живых людей, ритуальное жертвоприношение. Ни милиции, ни пожарных, ни городских властей. Только банды садистов, мясников-правосеков, падальщиков, озверелых тварей, причем не только мужчин, но и майдановок, не стеснявшихся на камеры добивать палками, ломами и саперными лопатками упавших из горящего здания, истязать раненых. Было видно, что им все дозволено, что их спустили с поводков. Беспомощность и ярость – вот что я испытала в те часы перед экраном телевизора. Я бросилась звонить Илье, но его телефон был безответен. Тогда я рванула к машине, и мама не стала меня останавливать. Бабушка плакала.

Когда я приехала, сожженный и дымящийся Дом профсоюзов был оцеплен полицией, а Куликово поле показалось мне развороченными внутренностями трупа в анатомическом театре. Агрессивная толпа погромщиков и убийц рыскала в поисках новых жертв. Илью я не смогла найти, но дозвонилась до знакомого парня с Антимайдана, он сказал, что они идут освобождать из полиции арестованных друзей. Я подъехала туда и участвовала в штурме участка. Но Ильи там не было..

Часть души моего приветливого, солнечного, открытого всем гостям города навсегда сгорела в адском огне Дома профсоюзов. Навсегда исчезла Одесса как южная столица юмора. Языческий акт человеческого жертвоприношения обесчестил и надломил мой город. Накануне мы все чаяли чуда. Как в Крыму. Мы скандировали самый популярный лозунг тех дней: «Одесса – русский город!» Повторяли его как молитву, как последнее упование. Но чуда, подобного спасению трех иудейских отроков в пещи огненной в вавилонском пленении, не произошло. Наши отроки сгорели. А мы так и остались под игом вавилонским. Второго мая «азовцы» пытали и рубили ребят в подвалах и кабинетах Дома профсоюзов. Девчонок и женщин душили и забивали арматурой. Илью убивали страшно, а чтобы скрыть следы, облили голову бензином и подожгли. А он еще был жив. Там же погиб и Вадим, поэт, с которым я познакомилась накануне.

Это были жуткие, душные, смердящие трупными запахами и горелой человеческой плотью майские дни. Чем больше открывалось подробностей этой акции, тем очевидней становилось, что нас окружают провокаторы, продажные черные душонки, мелкие бесы, иуды. Честными оставались только простодушные, ничего не подозревающие одесситы. Они первыми и пострадали. Последовали аресты, политические убийства при полной безнаказанности убийц. Хотя убийц знал весь город.