Страница 19 из 172
4. Пьянчужка Педро
В парке стало появляться все больше и больше посетителей. Все они весело галдели, не замечая одиноко сидящего позади фонтана иностранца в разодранной рубашке. Изредка в аллеях появлялись пьянчужки с плоскими фляжками в руках. В отличие от остальных гуляющих, у них были серьезные, озабоченные лица.
Над парком вдруг залопотал мотор. Шибко вертя широкими лопастями, точно обмахиваясь веером, на фоне голубого неба появился зеленоватый, весь в ржавых пятнах, вертолет.
Гуляющие стали издавать крики радости, размахивать руками и плясать.
Патлатые юноши запрыгали по-детски на дорожках, распевая во всю глотку:
Тра ля, тра ля, тра ля бом,
Мы в солдаты не пойдем!
Не хотим мы воевать,
А хотим протестовать…
Мы хотим любить — не драться
И мирно со всеми жить.
Безмятежности ради, братцы,
Стоит даже трусами прослыть.
Забудем о том, что мы люди.
Давайте — как обезьяны будем!
Щетиной пусть обрастут наши лица —
Обет даем: никогда не мыться.
Тра ля, тра ля, тра ля бом.
Безмятежно заживем!..
Напевшись и наплясавшись всласть, мужчины и женщины, точно ошалев, принимались целоваться взасос в боковых аллеях…
— Тра ля, тра ля, тра ля ли, будем жить лишь для любви!.. — неожиданно для себя самого запел человек в разодранной рубахе и сам удивился, откуда это у него взялось? Он никогда раньше не слышал этой песенки. При этом появилось даже ощущение, что не он сам произнес эти строфы, а будто кто-то чужой пропел у него внутри, помимо его воли. Мысль об этом его взбесила. И, тем не менее, как скверно он себя не чувствовал, ему вдруг захотелось хохотать, шалить, петь и танцевать… Точно подтолкнутый кем-то, он, шатаясь, поднялся со скамейки и принялся выделывать ногами какие-то кренделя на площадке. В голове у него шумело, точно хлебнул вина, он улыбался против своей воли и одновременно злился.
— «Когда танцую я, поев бобов досыта»… — опять запело у него внутри. — Что за ерунда? — подумал он, с усилием превозмогая странное чувство возбуждения, и тотчас же явственно услышал, как, заглушая его собственные мысли, чей-то посторонний голос бубнит внутри него:
«К черту все заботы, все на свете ерунда!
Поцелуй девченку крепко, остальное трын-трава!»
А зеленый вертолет все кружился над головой, отбрасывая пляшущую тень пропеллера на песчаные дорожки и зеленые лужайки парка.
— Что за дурацкие песенки лезут в голову? — подумал он, и его еще больше разобрала злость. В этот миг он решил сопротивляться, во что бы то ни стало, назойливому внутреннему голосу.
— Тра ля, тра ля… — опять вкрадчиво запел чужой голос, но на этот раз иностранец не поддался внушению, напряг волю и мысленно крепко выругался: — Пшел ты к черту, тра ля ли! Не желаю я больше слушать, что я создан для любви… Дудки!
Почувствовав неожиданно прилив сил, он встал во весь рост и, выждав, когда вертолет пролетал над его головой, погрозил ему кулаком, чувствуя, что там источник его наваждения.
Вертолет улетел, но тотчас же возвратился и стал над ним кружиться, словно пилот заметил смельчака, который грозил вертолету кулаками; и захотел к нему хорошенько присмотреться. А тот опять погрозил, причем ему почудилось, будто кто-то там наверху рассмеялся, хотя было ясно, что голос с вертолета никак не мог до него долететь.
Покружив намного над парком, вертолет окончательно исчез из вида. И тотчас же умолк внутренний назойливый голос, пытавшийся завладеть мыслями человека, названного туземцами — «Нокиеро». Нахлынувшее было на него возбуждение сразу улеглось и он опять впал в прежнюю прострацию. Голода он не чувствовал, но пить хотелось невмоготу. А рядом журчал фонтан. Незадачливый турист сполз со скамейки и поплелся к воде.
Поверхность бассейна была застлана изжелта зелеными полотнищами листьев Виктории Регии. В просветах между ними отражалось темно-голубое небо и быстро плывущие по нем облака, похожие на куски грязной ваты.
Нокиеро раздвинул листья, сложил ладони ковшиком и, зачерпнув воды, стал жадно пить. Утолив жажду он поплескал себе на лицо и, намочив платок, приложил его к шишке на голове. Сразу стало легче.
Побаловавшись еще немного прохладной прозрачной водицей, он уже хотел было возвратиться на свою скамейку, как почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Пошарив вокруг глазами, он обнаружил в нескольких шагах от себя, за кустом рододендрона, какого-то красавца с черными усиками и шальными глазами. В руках незнакомец держал длинный блестящий нож.
— Синьор… Синьор, — пробормотал туземец, выйдя из-за куста и глядя исподлобья на чужестранца. — Не вы ли будете тот подлец из санатория, который сманил туда мою красавицу-жену? Китти ее имя. Говорите правду, а то я вас зарежу…
Он слегка покачнулся. Из кармана его кожаной куртки выглянула головка фляжки.
— Вы обалдели? — ответил Нокиеро хладнокровно. — Оставьте меня в покое. Я здесь впервые и полагаю, что вашей жены в глаза не видал.
— Por Dios! Неужели? — сказал незнакомец более мягким голосом, пряча нож за пазуху. — Так вы не знаете Китти? Много потеряли, синьор. Она одна из красивейших женщин в мире. У нее черные как ночь волосы и сочные вишневые губки. Она единственная здесь женщина с дипломом летчика. Какой-то негодяй… прохвост переманил ее на работу в лечебнице; и она меня бросила… покинула… ушла без зазрения совести.
Тут красавчик всхлипнул. В своей потертой шоферской курточке он выглядел довольно жалко.
— Вообще у нас на острове завелся ужасный кавардак, — забормотал он плаксивым голосом. — Народ распустился, не хочет работать, все лишь поют, веселятся, жены изменяют мужьям, а те тоже не дураки… Покупатели норовят взять в долг и не отдают. По ночам грабят партизаны-гориллы из джунглей. Солдаты не желают с ними воевать, бегут, грабят своих же. Одни только окрестные крестьяне, вилами да мачетами защищаются от нашествия обезьян. А наше правительство и в ус не дует. Одни мы — пьяницы видим, что страна катится кошке под хвост. Только нас никто слушать не хочет.
Он хлопнул себя ладонью по лбу.
— Заткнись же, ты, несчастный болтун! Молчи, Педро дурак, а то накличешь на себя беду. Синьор, вы кажется долариканец. Держу пари, что у вас найдется для меня хорошая сигарета.
Придерживая правой рукой мокрый платок на темени, Нокиеро достал из левого кармана брюк початый уже пакетик кэмелей, закурил сам и дал закурить незнакомцу.