Повелитель стали

Затем до второй. До третьей.

Когда до верха помоста им остается одна ступенька, Экер приказывает:

– Сдавайтесь.

Воины останавливаются как вкопанные.

Уголок моего рта дергается в усмешке. Не важно, по собственной ли воле или из-за данной им клятвы на крови он не может позволить кому-либо причинить мне вред. Я не спешу поворачивать голову, но затем все-таки оглядываюсь через плечо и сосредоточиваю внимание на человеке, которого узнаю под дворцовой формой. Его так хорошо знакомая мне высокая широкоплечая фигура стоит позади группы воинов, ожидающих приказа своего принца убить меня и Бо.

– Мессер, – зову я.

И вижу его улыбку под краем забрала за долю секунды до того, как он начинает действовать. Он перерезает горло воину, стоящему впереди него, и тот с воем падает на колени, пытаясь руками остановить поток крови, хлещущей из его яремной вены.

Остальные воины поворачиваются, чтобы отразить надвигающуюся сзади угрозу, но это бесполезно. Мессер поражает их одного за другим. Взмахи его меча являют собой отточенное искусство, они плавны, стремительны и бьют точно в цель. Тела падают на пол с громким металлическим звоном. Несколько минут – и все они мертвы.

Мессер кладет окровавленный меч на стол, сняв шлем, убирает с лица потные волосы и с улыбкой выдыхает.

– Би, – говорит он, – роскошный наряд тебе идет.

В ответ на его поддразнивание я закатываю глаза, затем снова переношу внимание на Экера. Его ноздри раздуваются при каждом вдохе, но он молчит. Да ему и не нужно ничего говорить. Отвращение и ненависть в его взгляде говорят сами за себя.

Сглотнув, я отодвигаю в сторону оставшиеся тарелки и столовые приборы и сажусь на край стола.

– Экер.

Он дергается в кресле, и ручьи крови текут по его запястьям, но его глаза продолжают все так же смотреть на меня. Они сами по себе оружие.

Я перевожу взгляд на Мессера и Бо. Мне необходимо собраться с мыслями, прежде чем я продолжу. Боль, пронзающая легкие, усиливается с каждым вдохом. Я смогу справиться с этим, только если не дам этому ощущению вырваться наружу.

Бо ободряюще кивает мне.

Не обращая внимания на разверзающуюся в груди рану, я снова перевожу взгляд на Экера.

– У меня есть для тебя предложение.

В его чертах появляется холодность, та самая холодность, которую я наблюдала у него и никогда не хотела испытывать на себе, но я продолжаю, делая вид, будто меня это не трогает.

– Прими корону своего отца, и мы не тронем твой совет.

В ответ он и бровью не ведет.

– С какой стати я могу захотеть узурпировать власть моего отца? – с леденящим кровь спокойствием спрашивает он.

Я пожимаю плечами, как будто ответ на этот вопрос очевиден.

– Чтобы предотвратить войну, которая угрожает твоему народу.

На его лице появляется ухмылка, а холодность сменяется чем-то еще более зловещим – бесчувственностью.

– Не слишком убедительное обещание со стороны ничего не значившей девушки, жившей в нищете в Элэхе.

Он стремился задеть меня, но я отвечаю ему ухмылкой.

– Ты был настолько убежден в том, что Рен – воплощение зла, а Кей манипулирует мной, что никогда не задумывался над тем, что происходит на самом деле, – говорю я, схватившись обеими руками за край стола и подавшись вперед, чтобы он мог ясно увидеть коварство в моих глазах. – Что в действительности главный злодей – это я.

Его взгляд затуманивается, но он быстро приходит в себя.

– Это ты себе внушаешь? – язвительно спрашивает он. – Что настоящий предводитель восстания в Элэхе – это ты?

– Я же здесь, не так ли?

Я задираю платье выше колен, скрестив ноги так, чтобы дотянуться до ремешка на пятке и расстегнуть его, так что туфелька падает на пол. Глядя на него, я неторопливо делаю то же самое со второй, зная, что демонстрирую ему неприличное зрелище своих бедер. Он стискивает зубы, но не опускает взгляд ниже моего декольте.

– Вопреки тому, чему ты веришь, Экер, это твой отец призывает к войне. – Соскользнув со стола, я призываю свой кинжал и вглядываюсь в черное лезвие. – Он хочет завершить то, что начал несколько веков назад, чтобы захватить власть над всеми землями материка.

Переведя взгляд на оружие в моей руке, он сжимает руки в кулаки. С подлокотников его кресла непрестанно капает кровь.

– Ты же наверняка все видишь сам, – говорит Бо, стоящая над его плечом. – Видишь, что отец стремится к тому, чтобы держать в узде всех, у кого есть магический дар, что он желает вернуть нашу страну в темные века, когда Наследникам поклонялись, как богам.

Он невесело смеется.

– Так же, как я только сейчас увидел, как моя Пара и моя сестра предали меня, хотя это происходило прямо у меня под носом? – сухо говорит он. – Нет, я не могу сказать, что я это вижу.

Мы с Бо переглядываемся. Это будет сложно, так сложно, как мы и ожидали. Если он не уступит, то правда о его матери может нам в конечном счете только навредить.

– Вот каково положение дел, Экер, – говорю я, вертя в руках кинжал и повторяя те самые движения, которые он на моих глазах проделывал столько раз, что и не сосчитать. – Твой отец закрыл доступ на Рынок, чтобы вынудить элэха вернуться на сушу, потому что он хотел, чтобы они нарушили пакт. Я подозреваю, что он уже много лет топил наши рыбацкие лодки, сокращая наши запасы продовольствия, а затем мы сами дали ему идеальный повод отрезать нас от источника провизии, не проводя никакого расследования. Рен отклонил просьбу Руазона присоединиться к их делу, поскольку предпочитал мирное решение, но очень скоро у него не останется выбора. Ему придется либо вступить в бой, либо обречь свой народ на голод.

– Если ты так сочувствуешь их бедственному положению, почему бы тебе не впустить их на земли Мэйли? – спрашивает он.

– О, мы так и сделаем, – с безмятежной улыбкой отвечает Мессер. – Детей, и стариков, и тех, кто не желает сражаться.

Это окончательно выводит Экера из равновесия, и его мышцы, и без того напряженные, начинают сотрясаться от ярости. Он изо всех старается разорвать путы и избавиться от ошейника. И вопрос не в том, вырвется ли он из хватки Бо, а в том, когда ему удастся это сделать.

– Но ты можешь это предотвратить, – продолжаю я, привлекая его внимание. – Займи трон. Согласись на мирное сосуществование с Руазоном и моей матерью, и тогда нужда в войне отпадет.

Он прищуривается, глядя на меня, и на миг на его красивом лице отражается замешательство, но затем от него не остается и следа.