Страница 34 из 470
. Мазепа наверняка понимал, что не лишится богатств, напротив, царь был благосклонен, уважителен и щедр с ним, впрочем, как и со всеми, кто рьяно служил на благо Отечества. Но гетман не мог войти в ту самую плеяду «птенцов гнезда Петрова», в ближний круг царя, по многим причинам — он не вписывался в нее, он был там чужой. К тому же все те, кто окружал Петра, и в первую очередь все набиравший и набиравший силу Меншиков, этого бы не позволили. Да и сам царь никак не вписывался в тот образ «государя», каким должен был быть монарх по разумению Мазепы. Петр был царем, плотником, матросом, драгуном, палачом, бомбардиром, зубодером одновременно, не гнушаясь ничем. Любой успех вызывал восторг царя и награду, но и любой промах, ошибка вызывали дикую ярость, гнев и кару, вне зависимости от прошлых заслуг. Это Мазепа чувствовал постоянно. Примеров было предостаточно — гетман знал, как проигравший шведам при Головчине князь Репнин чудом избежал смертной казни и встал в строй рядовым при Лесной. Мазепа понимал, что, если он со своими полками, не получив помощи русской армии, не удержит Украину, реакция Петра будет непредсказуемой. Вот тогда можно было лишиться всего, и головы в том числе. Жить в таком напряжении казалось невыносимым. Поговорить с царем напрямую, поторговаться, выпросить себе лично какие-то гарантии, наконец, должность, соответствующую уровню гетманства, учитывая и условия тяжелейшей войны, и характер царя, не приемлющего подобное, было просто невозможно. Царь был беспощаден и к себе самому, и к другим, неприхотлив, не стяжателен и требовал того же от остальных. В этой ситуации Мазепа не знал, как поступить, и в конце концов решился на безрассудный поступок.
«В-четвертых, московское правительство урезало права гетмана в сфере экономики и финансов, предоставлении земельных владений казацкой старшине. Кроме того, 20 февраля 1704 года Петр I издал грамоту ко «всему Войску Запорожскому» о введении на украинских землях в обращение только российских денег, хотя до этого здесь долгое время пользовались разновидностями европейской монеты».
Что здесь нового увидел украинский историк? Эти «права» были урезаны с 1654 года. Еще Богдан Хмельницкий и его генеральный писарь Выговский, а за ним и прочая старшина били челом Алексею Михайловичу, и он жаловал их городами и селами. Мазепу задевало то, что царь иногда осуществлял пожалования, забыв поставить в известность гетмана. Да, безусловно, это имело место, но разве гетман не знал характер молодого царя? Прекращение хождения любых денег
{170}
на территории Украины, как территории России, и введение там единой валюты, российского рубля, — с точки зрения экономики и финансов шаг абсолютно верный. Он мог показаться спорным, если бы Украина до этого чеканила свою монету, но при поляках на ее территории основной денежной единицей являлся злотый. Между тем Россия в 1686–1687 годах пыталась ввести некую «региональную» валюту под названием «севские чехи», но она не прижилась
{171}
. Особо возмущались запорожцы: «У нас ходит монета подобная той, какая ходит на Руси, и мы иной не имеем монеты — ни талеров, ни червонных золотых». В целом финансовая и экономическая самостоятельность Украины ликвидировалась еще Московскими статьями 1665 года, подписанными Брюховецким.
«В-пятых, Москва всячески ограничивала политико-административные полномочия украинской старшины. Во время пребывания Петра I и его членов правительства в Киеве в 1706 году Меншиков требовал от гетмана Мазепы ограничить властные полномочия генеральной и полковой старшины. «Иван Степанович, пора теперь приниматься за тех врагов», — неоднократно говорил московский князь гетману, понимая под «врагами» казацких полковников».
Разве это не совпадало с намерениями самого Мазепы? Гетман, служивший при польском дворе, на Правобережье у Дорошенко, на Левобережье у Самойловича, видел всю пагубность с точки зрения государственности и единовластия правителя любых проявлений вольности — что в дрязгах польской шляхты, что в ненадежности казацкой старшины, что в шатаниях Запорожской Сечи. Недаром любимой книгой Мазепы был «Государь» Н. Макиавелли.
Замысел Мазепы состоял в том, чтобы создать новое малороссийское дворянство, отличное от польской шляхты с ее вечными раздорами, — «бунчуковых товарищей»
{172}
. Новое дворянство должно было отличаться и от существующей старшины, которая, безусловно, была недовольна избранием Мазепы в гетманы, считая его выскочкой, и это подразумевало противодействие с ее стороны. Поэтому политика Мазепы в отношениях с действующей старшиной была очень осторожна — гетман тщательно выбирал тех, кого можно приблизить к себе, расположить и превратить в верных и преданных единомышленников. В ход шло все: и задабривание путем раздачи поместий и должностей, и проявление определенного терпения и милосердия даже к тем, кто писал доносы на Мазепу
{173}
, и возвращение к власти некогда отстраненных, репрессированных прежних сторонников Брюховецкого и Дорошенко, и т. д. Не забывал Мазепа и об укреплении связей со старшиной путем породнения в той или иной форме, как в пресловутом эпизоде с семейством Кочубей.
В планах Мазепы было продолжить закабаление посполитых крестьян и постепенно превратить в это же сословие простых казаков. Он поощряет старшин приписывать казаков в число своих тяглых людей и отнимать у них землю. Это приводит к колоссальному сокращению численности полков — «из которого села выходило на службу по полтораста Козаков, теперь выходит человек по пяти или шести»
{174}
. Налицо уменьшение почти в тридцать раз! Закономерный вопрос: а зачем это нужно было гетману? В числе прочих была и такая причина: сокращение численности малороссийских казачьих полков приводило к уменьшению старшины, в первую очередь настроенной оппозиционно, и реальному ослаблению ее позиций, так как уменьшалась и находящаяся в ее подчинение военная сила.
Кроме того, Мазепе необходимо было обуздать Запорожскую Сечь, бывшую пороховой бочкой для любого гетмана. Он прекрасно понимал, что свободолюбивая Сечь является ориентиром для возмущения всего населения. Недаром он писал Петру: «...Не так страшны запорожцы, как целый украинский посполитый народ, весь проникнутый своевольным духом, не желающий быть под гетманской властью и ежеминутно готовый перейти к запорожцам»
{175}