Страница 8 из 25
Мне хотелось засмеяться, но я улыбнулся и пожал ему руку вместо этого. Хватка была сокрушительной. Боль напомнила мне, зачем я здесь, и любая возможность юмора испарилась.
Гром прокатился вдали, где-то далеко над океаном. Дождь не прекращался, и тучи над головой становились всё гуще, оставляя полосу тёмной и ещё более зловещей, чем прежде. Я подумал о Джилл, которая была дома в облегающем чёрном платье и на каблуках, подумал о Луи, который сидит в коттедже и глядит в стеклянные двери на птиц и белок, скачущих по заднему двору. И подумал об этом бедном маленьком крольчонке. Я доел бутерброд, допил кофе и наблюдал за Спиффи, занятым делом. Наконец я крутанулся на табурете и устремил взгляд на конец полосы, на песок и разбивающиеся волны Атлантики за ней, и подумал о его друге Верне и о молодой жене и матери, чьё растерзанное тело нашли внизу на пляже.
Мне нужно было найти Калеба, и сделать это быстро. Хотя было лишь вопросом времени, когда произойдут новые убийства и подключатся федеральные следователи, минули долгие годы с тех пор, как случились первые убийства, и даже эксперты ФБР вряд ли смогут связать эти преступления с теми, прошлыми, или иметь для этого реальные основания. Кроме того, оба свидетеля, которые мельком видели бродягу-убийцу столько лет назад, описали его как человека лет пятидесяти с небольшим — это значит, что сейчас ему было бы около девяноста, а для безумца, который якобы запрыгивает на ходу на поезда и зверски расправляется с жертвами, этот возраст никто не воспримет всерьёз. Всё же последнее, что мне было нужно, — это место, кишащее федералами, потому что, хотя этот убийца, конечно, не мог быть легендарным Тряпичником, как не мог быть тем же самым человеком, который терроризировал наш городок в далёком прошлом, это было необычное наваждение — оно никогда таким и не было — и он был необычным призраком.
Он был многим, но человеком — не одним из них.
ЧАСТЬ ПЯТАЯ
На пляже, на песке, под открытым небом, буря была хуже — яростнее, ветер тяжелее. Я брёл по мокрому песку и остановился возле частично занесённого клубка жёлтой полицейской ленты, дальний конец которой трепетал и извивался на ветру как живое существо. Я застыл. Здесь произошло второе убийство. Молодая женщина была зарезана здесь, прямо там, где я стоял. Она была лицом к лицу с убийцей, со злом, преследовавшим Калеба и меня на протяжении десятилетий. Здесь, прямо здесь, она, скорее всего, молила о пощаде — и пока он кромсал её, рубил и терзал её плоть. И она смотрела, как Тряпичник убивает её, — живые глаза широко раскрыты, видящие всё: каждый всплеск крови и телесной жидкости. Здесь, прямо здесь, она упала на песок и сделала последний вдох. Мне было интересно — она смотрела на море, когда умерла? Волны, разбивающиеся о берег, — это последнее, что она когда-либо видела? В эти последние мимолётные мгновения думала ли она о своих детях, муже, о картине, над которой работала? Задавалась ли вопросом, как и почему это произошло? Испытывала ли она вину, грусть или гнев — или просто ужас и растерянность? Успела ли мельком увидеть Бога, пришедшего спасти её среди ослепительного сияния тепла и любви? Или её встретила более глубокая тьма — холодная, пустая и жестокая? Так или иначе, настоящее насилие было ужасающе окончательным, отвратительным недугом, от которого никто никогда не уходил целым, — потому что живые существа никогда не умирают без последствий. Мы лишь притворяемся, что это так.
Я оглянулся на полосу и старую ветшающую эстраду, нависавшую над пляжем. Концерты давались здесь годами — перед сотнями людей, сидевших на одеялах или в пляжных креслах. Это было когда-то счастливым местом, местом торжества и радости. Но никаких следов всего этого больше не существовало. Рядом с эстрадой, на бетонной стене большого здания, какой-то художник давным-давно нарисовал огромное панно с изображением нескольких культовых персонажей поп-культуры. Их глаза смотрели на меня сверху вниз как присяжные, уже вынесшие приговор, — и, пожалуй, так оно и было.
Я шёл вдоль берега, высматривая укромные места — улики, которые могли бы указать на то, что Калеб в какой-то момент побывал здесь, может быть, жил на пляже или как минимум ночевал здесь. На дальнем конце пляжа, за цементным душем, которому, судя по виду, не было никакого дела до своего предназначения уже несколько десятилетий, я обнаружил старый и потрёпанный пластиковый плащ-дождевик. Рядом с ним были разбросаны несколько пустых банок из-под печёной фасоли, пустые бутылки из-под спиртного и множество окурков. Я присел и откинул один угол дождевика. Рядом лежал короткий кусок резиновой трубки, большей частью сгнившей, — рядом с использованной книжкой спичек и старой ржавой ложкой с отогнутой ручкой. На ковше ещё оставался осадок. Полагаю, каждый сдерживал своих демонов как мог. Я пил слишком много. Калеб наполнял вены героином и уплывал в миры, где ничто из этого дерьма не имело значения. И Тряпичник тоже питал свои пристрастия.
Я встал и закрыл глаза, пытаясь собраться, — но видел лишь кровь и слышал лишь крики.