Страница 9 из 25
Я открыл глаза, представил себе Калеба здесь — скорчившегося под дождём в этом разорванном дождевике, дрожащего и пытающегося пережить ночь. Господи Боже, — подумал я, — как это случилось? По правде говоря, он умирал уже давно, чах, пока я слушал его дыхание через километры телефонного провода. Я принимал звонки среди ночи, слушал его пьяный, одурманённый бред, давал ему понять, что мне до него есть дело, и изо всех сил убеждал его пойти в реабилитацию — но в итоге я так и не вмешался. Дождь не прекращался, промачивая меня до костей, пока я заставлял себя вспоминать то, что так старался забыть. Например, те случаи, когда он звонил среди ночи и шёпотом говорил мне, что Тряпичник убивает его, забирает его душу по кусочку, или тот полдень, когда мне позвонил незнакомец из Нью-Йорка и сообщил, что нашёл Калеба бредущим по Центральному парку в слезах — потерянного, растерянного и до такой степени в отключке, что тот забыл, где живёт. В приступе истерики Калеб каким-то образом вспомнил мой номер мобильного и дал его женщине, которая пожалела его и спросила, может ли помочь. Разумеется, она понятия не имела, что звонит кому-то в Массачусетс, и поняв, что я не могу просто сесть в машину и приехать за ним, была так добра, что взяла у меня адрес и посадила его в такси. Когда я настаивал, чтобы она позволила мне возместить ей стоимость поездки, она отказалась и пообещала позаботиться об этом. На следующий день я позвонил Калебу домой, и он ответил, словно ничего не произошло. Он понятия не имел, как добрался домой, не помнил инцидента в парке и не имел ни малейшего представления о том, как ему повезло, что его нашёл такой добросердечный человек. Мне следовало тогда же силой заставить его обратиться за помощью. Мне следовало его спасти. Вместо этого я всё глубже погружался в собственные проблемы и убеждал себя, что с ним всё будет в порядке.
Только ему не было в порядке. Никогда и не было.
Откуда могли мы знать тогда, столько лет назад, что несколько десятилетий спустя умный, уверенный в себе и острый на язык молодой человек, которым был Калеб, превратится в не более чем финал дурного сна — безнадёжного наркомана, тонущего в собственной скорби и кровавых бредовых видениях? Хотя тогда люди могли бы более уверенно отвести такую судьбу мне, хотя я так и не нашёл Шангри-Ла, в котором все мы уверены, что наше будущее непременно скрывает, — я, пожалуй, справился лучше, чем Калеб. Но это было не бог весть что. И игра ещё не была закончена.
Почему это должно быть именно так?
Я посмотрел за край пляжа — на участок леса, примыкавшего к нему. В нескольких милях за деревьями начинался городской район. Лес напомнил мне тот, что был дома, и калебовы шёпоты сквозь время — один послеполудень, когда мы прогуляли школу и сидели в лесу, разговаривая. Отец Калеба застал его за рисованием в одном из блокнотов и среагировал на гомоэротические рисунки, которые набрасывал его сын, без особого самообладания. Криков, по всей видимости, оказалось недостаточно, и этот маленький ублюдок протащил Калеба за шкирку из одного конца дома в другой, объявляя остальным членам семьи, что Калеб рисовал «педерастические картинки». Оскорблённый и избитый, Калеб убежал из дома и провёл ночь в лесу неподалёку. Я нашёл его там на следующее утро — он сидел на поляне, измотанный и осунувшийся.
— Почему это должно быть именно так?
— Не должно.
— Не могу дождаться, когда уберусь отсюда — из этого города и от всех, кто в нём есть.
У меня были другие проблемы, но я мог его понять. Я тоже хотел выбраться. — Слышу тебя.
— Иногда мне интересно, смогу ли я дожить до выпускного, — сказал он мне.
— Может, нам не нужно.
Он посмотрел на меня и улыбнулся так, как нередко улыбался, когда я говорил что-то, что казалось ему по-детски смешным. — Разумеется нужно. Нам по шестнадцать, мы без гроша и живём дома. О, да, небо предел! Возможностей — тьма!
— Хочешь, я схожу к тебе домой и набью морду твоему карлику-папаше?
— Он не знает, что делает. — Калеб неловко пожал плечами и отвёл взгляд, глаза влажные. — Он… он не понимает, думает, что я болен, он…
— Не защищай его, Калеб.
— Он мой отец.
— А ты его сын. Тебе и так хватает дерьма в школе и везде.
Он вытер глаза, выдавил улыбку и сказал: — Давай просто напьёмся, ладно?
— Почему бы нам не уехать?
— Что ты имеешь в виду?
— Прямо сейчас, сегодня, почему бы нам просто не уехать?
— О чём ты?
— Давай пойдём домой, возьмём все деньги, которые у нас есть. Упакуем несколько вещей, сядем в мою машину и просто уберёмся отсюда раз и навсегда.
По лицу Калеба прошла волна эмоций, прежде чем он ответил. — И куда мы поедем? Что будем делать? — Он захлопал в ладоши и засмеялся. — Ты умора! Что с тобой? Мы не можем просто убежать.
— Зачем мы остаёмся? Подумай об этом. — Я сел рядом с ним. — У никого из нас нет здесь будущего. Просто садимся в машину и едем. Едем так далеко, как только сможем.
— И потом?
— Находим работу, снимаем жильё, живём нормально, как другие люди.
Явно борясь с улыбкой, он сказал: — Ты мне делаешь предложение?
— Иди ты, идиот, — засмеялся я.
— Это хорошая мечта, — сказал он тихо, — но только мечта, Деррик. Мы ещё технически несовершеннолетние. Далеко мы не уедем, прежде чем нас вернут, а потом представь, насколько всё станет хуже.
— Я сделаю это. Если ты согласишься, я сделаю это прямо сейчас, сегодня.
Он смотрел на меня немного. — Ты правда серьёзно, да?
— Валим отсюда, чувак. Просто уедем.
Через несколько коротких недель произойдут первые убийства и всё изменится навсегда. Но в те немногие последние дни невинности всё казалось возможным. Мы были ещё молодыми, ещё детьми, ещё способными на всё.
По сей день я не мог не думать о том, что было бы, как по-другому могла сложиться наша жизнь, если бы он согласился на мой нелепый план.
— Всё будет хорошо, — заверил он меня в тот день. — Вот увидишь.
Через несколько дней начались его кошмары.
Мне снятся сны о твоём деде.
Дождь ударил мне в лицо, возвращая в Шеппард-Бич. Насквозь промокший и замёрзший, я отвернулся от леса и зашагал к полосе.
К тому времени как я добрался до эстрады, увидел, что меня ожидает полицейский автомобиль.
* * * *
Припаркованный на краю полосы, он стоял во всём своём устрашающем великолепии; дворники беспорядочно метались туда-сюда под дождём, интерьер машины был скрыт тьмой.