Начало пути

Глава 23

Я стоял на трапе и соображал очень быстро.

Тетрадей у меня две, и лежат они в одном сундуке. Первая для Евграфа Саввича, вторая моя. Обе в чёрном переплёте, обе одного размера, и с трёх шагов, при одной свече, различить их нельзя никак.

Значит, надо было спуститься и посмотреть, что у него на коленях.

И спуститься так, чтобы он не подумал, будто я опасаюсь этой ситуации.

— Антон Григорьевич.

Новицкий не вздрогнул и не захлопнул тетрадь. Он поднял голову и поглядел на меня совершенно спокойно, будто читать чужие записи из чужого сундука было делом обыкновенным.

— Явились, — сказал он. — Садитесь.

Я спустился и сел напротив, и краем глаза увидел то, что мне было нужно.

Страница была исписана короткими строчками.

Это первая.

В моей медицинской тетради строчки идут длинные и с обрывами, потому что я пишу наблюдения, а их коротко не запишешь. А для Евграфа Саввича я писал списком, по пунктам, как пишут донесения.

Ну и слава богу.

Впрочем, легче мне стало ненамного, потому что вторая лежала в том же сундуке, дюймах в трёх от его локтя.

— Я взял вашу тетрадь, — сказал Новицкий. — Без спроса. Знаю, что нехорошо.

— Отчего же взяли?

— Оттого, что искал журнал наблюдений за Федотовым. Вы мне его обещали к нынешнему дню, а сами полезли в трюм и пропали. — Он положил ладонь на страницу. — Открыл первую попавшуюся тетрадь и стал читать. И, признаться, не сразу понял, что читаю.

Он поглядел на меня.

— Вершинин, что это?

Я помолчал пару секунд.

Врать ему нельзя. Это я усвоил в первый же день и с тех пор ни разу не отступал, потому что он чувствует очень хорошо и второго случая не даёт.

Сказать правду про Компанию тоже нельзя. Капитан велел мне вести эту тетрадь дальше и сдавать её, если потребуют в портах. А канал, о котором знает третий человек, перестаёт быть каналом. Побежать к Головнину за разрешением я не могу, потому что Новицкий ждёт ответа сейчас.

Оставался только один вариант, и я его выбрал.

— Ваше благородие, я вам на этот вопрос отвечать не стану.

Новицкий поднял бровь.

— Вот как.

— Так, — кивнул я. — И объясню отчего, чтобы вы не подумали дурного.

— Объясните.

— Это не моя тайна.

Он молчал.

— Я вам не солгу и выдумывать не буду, — сказал я. — Дела в этой тетради не лекарские и вашей части не касаются вовсе. Вреда от них нет ни кораблю, ни команде, ни вам. Ежели вы прикажете, я пойду к Василию Михайловичу и спрошу у него дозволения вам рассказать. А сам, без его слова, не скажу.

Новицкий смотрел на меня долго.

— Стало быть, капитан знает.

Лишнего я не сказал ни слова, а он всё равно вытащил. Из одной моей фразы про дозволение он вытянул то, чего я говорить не собирался.

— Я этого не говорил.

— Вы сказали, что пойдёте спрашивать у него, — штаб-лекарь усмехнулся уголком рта. — Ежели бы он не знал, вы бы к нему не пошли. Вы бы ко мне пошли и стали врать.

Возразить было нечего.

Он закрыл тетрадь и положил её на сундук.

— Ладно, Вершинин. Я вам верю.

— Отчего?

— Оттого, что человек, который врёт, отвечает сразу, а вы молчали, — Новицкий поднялся. — И оттого, что вы могли соврать красиво и не стали. Это дороже. Только вы имейте в виду одну вещь.

— Какую?

— Я служу уже много лет, — он повернулся ко мне. — И я видел, чем кончают люди, у которых на военном корабле есть тайны, о которых не знает их начальник. Кончают они скверно, и не оттого, что злодеи, а оттого, что однажды им приходится выбирать между двумя долгами.

Я молчал.

— Ежели вам когда-нибудь придётся выбирать, — сказал он, — приходите ко мне прежде, чем выберете. Не после.

И полез наверх.

А я остался сидеть, и в лазарете было очень тихо.

Он не спросил меня ни про известь, ни про журналы, ни про юнгу, ни про косой свет. Опять ничего не выложил из того, что копил месяц.

Зато он сделал другое, и, я думаю, сделал нарочно.

Он положил мне на плечо руку и показал, что уже догадывается о моих тайнах.

Наутро вторая тетрадь переехала.

Я вынул её из сундука, завернул в промасленный холст и убрал в аптечный шкаф, за банки с ревенем, куда не залезешь, покуда его не отопрёшь.

Ключ от шкафа был у Новицкого, у меня и у Скородумова.

От такой предосторожности толку было немного, и я это понимал прекрасно. Зато я хотя бы перестал держать обе тетради в одном месте, а это первое правило всякого человека, который что-нибудь прячет.

Первого сентября Балтика пошла к концу.

Не в один час, разумеется, но именно первого числа я заметил, что вода за бортом переменилась.

Цвет у неё стал другой. На рейде и в заливе я видел серо-зелёную и мутноватую, а тут пошла беспокойнее, и волна двинулась иначе.

Я стоял у борта и глядел на это, когда рядом оказался мичман Литке.

— Дивитесь? — весело спросил он.

— Дивлюсь, ваше благородие. Вода другая.

— И будет ещё другая, — мичман облокотился рядом. — Мы с вами скоро в проливы войдём.

— В какие проливы?

Он обернулся ко мне с тем особенным выражением, которое бывает у человека, готового рассказывать про своё дело хоть до утра.

— Пойдёмте-ка. Покажу.

Он потащил меня вниз, в свою каморку, где я уже бывал в июле и куда мог попасть только по приглашению, и развернул карту.

— Вот. Глядите.

Я наклонился поближе.

— Балтийское море, — Литке провёл ладонью. — Оно, Андрей Ильич, есть море закрытое. Кругом суша, и выход из него один: вот тут, между Данией и Швецией.

Палец его ткнул в узкое место на карте.

— И этот выход — не один пролив, а целых три. Вот Большой Бельт, вот Малый Бельт, а вот Зунд.

— Который наш?

— Зунд, разумеется, — он сказал это так, будто иначе и быть не могло. — Зунд, или по-датски Эресунн, самый ходовой из трёх. Через него весь свет ходит, потому что он прямее и лучше промерен.

— А отчего тогда есть другие два?

— А оттого, что Зунд узок, — Литке показал пальцами. — В самом узком месте, у Эльсинора, там от берега до берега мили две, а то и меньше. А у Копенгагена он шире, зато мельче, и там-то и садятся.

Я поглядел на карту внимательнее. Для меня всё это было в новинку и в высшей степени любопытно.