Начало пути

— Дык берегов ещё нет, — резонно сказал художник. — Берега в Портсмуте начнутся.

— А после?

Тиханов помолчал.

— А после я не знаю, — признался он. — Мне велено писать народы, зверей и растения. Я и буду. Только мне люди интереснее.

Он собрал листы.

— Я вчера напился бы, — сказал он вдруг, не поднимая головы.

— Отчего же не напились?

— Оттого, что помнил, что нынче к вам иду.

Он это сказал, застеснялся и стал завязывать тесёмки быстрее, чем нужно. Я сделал вид, что не заметил.

Ничего я такого не делаю. Сижу вечером час и гляжу на его листы. А человек второй день не пьёт, потому что ему есть куда прийти.

Эх, если бы всё в медицине лечилось так дёшево!

За эти дни я успел ещё кое-что.

Юнгу Ермакова смотрел утром и вечером, и рука его шла на поправку. Отёк спал, полосы побледнели совсем, железы под мышкой прощупывались едва. Я снял с него перевязь и велел разрабатывать пальцы.

Про рубцы он мне ничего не говорил. Мазь, впрочем, брал.

Матюшкин на другой день сам подошёл ко мне и доложил, будто по службе.

— Девятый день, Андрей Ильич. А от выхода четвёртый. Ел трижды, всё удержал.

— Наверху стоите? — спросил я.

— Стою. Фёдор Петрович меня к делу приставил, я теперь с секстаном учусь.

— Вот и славно, — улыбнулся я. — Через две недели забудете, что маялись.

Скородумов держался третий день, а на новую очередь дежурств поглядел мрачно и не сказал мне ничего. Я боялся, что он решит, будто его проверяют.

А он вечером принёс мне список больных, переписанный своей рукой, и сказал только одно.

— Я тут отметки поставил. Кого завтра глядеть.

Фёдоров ходил.

Плохо, приволакивая ногу, и большую часть дня сидел с парусиной. Зато сам, и по трапу спускался, держась за поручень.

Работа шла ладно и я уже привык. С каждым днём трудиться на шлюпе «Камчатка» мне было всё интереснее и проще.

Правда… я понимал, что все трудности ещё ждут впереди.

Тридцать первого числа к вечеру я спустился в лазарет за своей тетрадью.

Мне надо было записать за эти дни всё разом. Паз в правом борту, руку Ермакова, восьмой день Матюшкина и то, что Федотов в трюме кашлял втрое меньше прежнего, а это стоило отметить особо.

Я спустился по трапу и остановился.

В лазарете горела свеча.

Новицкий сидел на моём сундуке, спиной к трапу, и читал.

На коленях у него лежала раскрытая тетрадь.

И вот тут у меня всё внутри похолодело, потому что тетрадей у меня было две.

Одна для Евграфа Саввича, куда я писал правду, которая ничего не стоит. Другая моя, куда я писал всё.

И обе они лежали в этом сундуке.