Начало пути

— Так и есть, — сказал он тихо. — Я, Андрей Ильич, с людьми говорить не умею вовсе. Всю жизнь. Мне у себя в углу за работой хорошо, а как выйду к людям, так язык колом. И думаю, что сказать, а покуда думаю, разговор уже ушёл.

— А с вином?

— А с вином говорится, — он поднял кружку и посмотрел на неё. — Оттого я и держу.

Вот в чём дело.

Я сидел на сундуке и раскладывал у себя в голове то, что видел не раз и не два в прошлой жизни.

Пьёт он вовсе не от беспутства. Человек нашёл себе средство от собственной беды, и оно помогает. Помогает ровно до тех пор, покуда однажды не начнёт требоваться всякий раз, а там и просто так. И тогда лечить его будет уже нечем и некому.

А впереди у него два года взаперти, среди людей, которым он не ровня и с которыми ему не о чем говорить.

— Михаил Тихонович, — сказал я. — Давайте уговоримся.

— О чём?

— Я вам вина запрещать не стану: я вам не нянька и не поп. Я вам предложу другое.

Тиханов ждал.

— Приходите ко мне. Всякий вечер, когда вам захочется поговорить. С листами, без листов, всё равно. Я вас слушать буду, и говорить с вами буду, и вам для этого вина не понадобится.

— Так вам же неинтересно.

— Мне интересно, я вам это ещё в прошлый раз сказал. — Я поднялся. — И вот что, Михаил. Вы сейчас думаете, что я вас жалею. Я вас не жалею. У меня на корабле есть человек, который умеет глядеть, а на всём шлюпе таких больше нет. Мне с вами разговаривать выгодно.

Художник посидел, потом поставил кружку на столик и накрыл её ладонью.

— Приду, — сказал он.

Наутро я обошёл всех троих, и обошёл до побудки, покуда шлюп ещё не проснулся.

Матюшкин лежал в своей каюте, и вид у него был такой, что я даже не стал спрашивать, как он.

— Пейте, ваше благородие.

— Что это?

— Вода с солью и патокой. Пейте малыми глотками, всю кружку.

Он выпил, морщась.

— Андрей Ильич, вы вчера… — он потёр лицо. — Я всю ночь думал.

— И что надумали?

— Что я дурак.

— Это полбеды. Дураком вы стали бы, ежели бы завтра повторили. — Я забрал кружку. — А нынче вы просто человек, которому двадцать лет и которому предстоит кругосветное плавание. Такое всякому в голову ударит.

Он поглядел на меня с надеждой.

— Стало быть, не всё пропало?

— Не всё. Две недели ваши при вас, их никто не отнял. Нынче отлежитесь, а с завтрашнего дня опять наверх и опять глазами в горизонт.

Скородумова я нашёл в лазарете. Он уже стоял за столом и работал зло, с той особенной тщательностью, с какой человек делает дело, чтобы не думать.

— Доброго утра, Владимир Гаврилович.

— Доброго.

Он ждал разноса. Я это видел по спине и по тому, как он держал плечи.

Так что я подошёл, взял с полки свою тетрадь и открыл её на нужной странице.

— Двадцать четвёртое августа, — сказал я и записал. — День первый.

Скородумов обернулся.

— Что вы пишете?

— То, что вижу. Тринадцать дней прошли, вчера вы отступили, нынче начинаем сначала. Вот и всё.

— И это всё, что вы мне скажете?

— А что мне вам говорить? — я закрыл тетрадь и принялся говорить откровенно и жёстко, ведь по-другому такую проблему не решить. — Сказать, что вы слабый человек? Вы это без меня знаете. Что вы меня подвели? Вы меня не подводили, вы себя подвели. Что я вас накажу? Я вам не начальник.

Он стоял и молчал.

— Я вам скажу одно, — продолжил я. — Тринадцать дней вы прошли. Это было, этого не отнять, и я это записал. Стало быть, можете. Вчера сорвались, а нынче первый день, и он у вас тоже будет.

Фельдшер отвернулся к столу.

— Лучше бы вы наорали, — сказал он глухо.

— Знаю.

К Тиханову я не пошёл вовсе.

Воды ему не требовалось, а разговора и утешения тем более. Ему надо было, чтобы уговор держался, а держаться он станет с вечера.

К полудню я взялся за бумаги.

Новицкий велел готовить медицинскую часть к комиссии, а это означало, что все ведомости и списки надо было привести в такой вид, чтобы посторонний человек нашёл в них то, что искал, за минуту.

Мы со Скородумовым сели за это вдвоём и просидели три часа.

И вот тут, переписывая набело списки, я наткнулся на графу, о которой до сих пор не задумывался вовсе.

Оспопрививание.

Напротив фамилий стояли отметки. Я стал считать и считал долго, потому что не поверил сразу.

Из ста тридцати человек непривитых оказалось семнадцать.

— Владимир Гаврилович, — сказал я. — Это верно?

— Что верно?

— Оспа. Тут почти у всех отметка.

— А как же, — Скородумов пожал плечом. — Где прививают при приёме, там и отметка. А где присутствие ленивое, там и нет ничего.

Это была хорошая новость.

Оспа на закрытом корабле страшнее цинги и поноса. Это конец всему. Она летит по воздуху, она валит здоровых мужиков за неделю, и от неё умирает всякий третий, а кто выживает, у того лицо на всю жизнь остаётся в оспинах. В замкнутом деревянном ящике на сто тридцать душ, где люди спят вповалку на одной палубе, одного заболевшего довольно, чтобы через месяц половина команды лежала, а треть этой половины умерла.

И вот от этой беды нас уже уберегли, почти всех. Причём ни я, ни Новицкий тут ни при чём. Уберёг безвестный лекарь в рекрутском присутствии, который поцарапал матросам плечо и втёр туда коровью оспу.

Прививка эта была тут делом новым, я это знал. Англичанин Дженнер напечатал про неё лет двадцать назад, в России её завели при вдовствующей императрице, и первого привитого мальчика для примера велено было наименовать «Вакциновым». И вот двадцать лет спустя дело дошло до рекрутских присутствий и до флота. Работает. Не везде, но работает.

Иногда этот век меня радует.

— А эти семнадцать? — спросил я.

— Дык поглядите, кто, — Скородумов заглянул через плечо. — Из последнего набора почти все. И один вон, Дроздов.

— Семён?

Дроздов Семён, помню такого. Парень, который наслушался предсказаний бабки Устиньи и бил тревогу, мол, потонет наш шлюп!

— Он из рекрутов прошлогодних, а тут писано: «отметки нет». Может, потеряли, может, не делали.

Я поставил себе на полях крестик.

Семнадцать. С ними надо было что-то делать, и решать это не мне и не сегодня, потому что коровьей оспы в лазарете нет, а до выхода полтора дня.

Доложу Новицкому. Пусть у него голова болит, у него на то чин.

И вот тут я, потянувшись за пером, зацепил рукав и машинально почесал плечо.

И остановился.

Я закатал рукав и повернул руку к свету.