Начало пути

Глава 18

Дверь в каюту художника была притворена неплотно, и оттуда шёл свет.

Я толкнул её и вошёл, не постучавшись. Штофы свои я поставил у двери, за порогом.

Каморка у Тиханова была шага четыре в длину, и трое взрослых мужчин помещались в ней с трудом. На откидном столике стояли свеча, две пустые бутылки и одна початая. Матюшкин сидел на рундуке, привалившись к переборке. Скородумов — на сундуке, спиной ко мне. Пришёл за чем-то по делу, да остался, и я догадывался зачем.

Сам художник устроился прямо на полу, с оловянной кружкой в руках.

— Андрей Ильич! — обрадовался Матюшкин. — А мы вас поминали.

— Добром или худом?

— Добром, ей-богу, добром! Садитесь, у нас ещё есть.

— Некуда мне садиться, Фёдор Фёдорович. Я постою.

Скородумов не обернулся.

Он сидел, опустив голову, и вертел в пальцах кружку, и я знал почему.

Тринадцать дней. Мы считали их вместе. Я его кормил и укладывал спать, отобрал у него ключ от шкафа и всякое утро спрашивал, как он. И вот тринадцать дней лежали на этом столике в виде початой бутылки.

— Владимир Гаврилович.

— Слышу, — сказал он в пол.

— Сколько выпили?

— А вам не всё равно?

— Не всё.

Он наконец поднял голову. Глаза были мутноватые, но говорил он ещё внятно.

— Две чарки, — сказал он с вызовом. — Считайте, ежели угодно. Две.

Врал он или нет, я не разобрал, да это и не имело значения.

— Прошу прощения, господа, — сказал Тиханов снизу. — Это я виноват. Я вино с берега привёз.

— Ничего вы не виноваты, — вмешался Матюшкин. — Мы прощаемся! Андрей Ильич, вы поймите: завтра последний день, а послезавтра мы уйдём. На два года, Андрей Ильич! Как же не выпить?

Вот тут я и начал.

Кричать на них было бесполезно и попросту глупо. Я им не начальник, они мне не подчинённые, и всякая попытка распорядиться кончилась бы тем, что меня вежливо выставили бы за дверь и после налили ещё.

— Отчего же, — сказал я. — Дело хорошее. Только позвольте прежде спросить у каждого по одному вопросу. По одному, и я уйду.

— Спрашивайте! — Матюшкин обрадовался игре.

— С вас и начну, Фёдор Фёдорович. Скажите мне: сколько дней до Портсмута?

Он моргнул.

— Так… недели три, я думаю. Фёдор Петрович говорил, дней двадцать при хорошем ветре.

— Двадцать. А сколько я вам положил на то, чтобы обвыкнуться с качкой?

Матюшкин замолчал.

— Три недели, — сказал он тихо.

— Три недели. А вы у меня две уже прошли, и прошли хорошо, — я поглядел на него. — Вы третьего дня сказали, что впервые в полную силу поели. Я это запомнил.

— Так я же…

— Погодите. Вопрос-то мой ещё не задан, ваше благородие, — я подождал. — Скажите мне, Фёдор Фёдорович: вы помните, что бывает с непривычным желудком от вина?

Волонтёр открыл рот и тут же закрыл.

— Вы говорили, оно живот сажает.

— Оно живот сажает. А теперь считайте сами: завтра вам будет худо, послезавтра мы снимаемся, и качать начнёт в первый же день. И придёте вы к качке не с двумя неделями за спиной, а с пустым брюхом и с больной головой.

В каюте стало тихо.

— Я не думал, — сказал Матюшкин.

— Знаю, что не думали, — я перевёл дух. — И вот теперь самое главное, и это уже не вопрос. Капитан вам срок положил до Англии. Ежели к Портсмуту вас будет выворачивать, вас там и оставят, и поедете вы домой на первом купце. Вы это знаете лучше моего.

Матюшкин побледнел так, что стало видно даже при свече.

— Знаю, — выговорил он.

— Ну и славно. Идите спать, и утром я к вам приду.

Он поднялся сразу, как будто ждал от меня разрешения, и стал протискиваться к двери. У порога обернулся.

— Андрей Ильич, я…

— Утром, Фёдор Фёдорович. Всё утром.

Говорил я с ним дерзковато для своего положения. По-другому никак.

Он ушёл, и я повернулся к Скородумову.

— Теперь вы, Владимир Гаврилович. Мой вопрос такой: что вы станете делать в океане?

Фельдшер поднял на меня глаза.

— Чего?

— Того. Здесь у вас берег. Захотелось — сошли, купили, выпили, наутро я вас отпоил, и живём дальше, — я говорил ровно, потому что кричать на этого человека было последним делом. — А через двое суток берега не будет. Ни завтра, ни через месяц. И ежели вас прижмёт в океане, вы полезете в аптечный шкаф.

— Не полезу.

— Ещё как полезете. Не оттого, что подлец, а оттого, что тело потребует. И вот тогда мне придётся выбирать: или доложить и вас списать в первом же порту, или молчать и глядеть, как вы спиваетесь при больных.

Аргумент был слабый, и я это знал. Он уже плавал на «Диане» с тем же Головниным в прошлом кругосветном путешествии. И там уже, скорее всего, находил хитрые способы, как бы добраться до выпивки.

Но достучаться я до него пытался всеми возможными способами.

Скородумов молчал.

— А потому мой вопрос вот какой, — сказал я. — Вы нынче на две чарки отступили. Не беда, я вам это в упрёк не ставлю. Я спрашиваю: завтра вы со мной считаете сначала или нет?

Он долго смотрел в свою кружку.

Потом поставил её на столик и встал.

— Считаем, — сказал он хрипло.

— Тогда идите. И перед сном воды выпейте, много.

Он вышел, задев меня плечом, и не поглядел на меня вовсе.

Мы остались вдвоём.

Тиханов сидел на полу и глядел на меня снизу вверх, и глаза у него были совершенно ясные.

Вот это меня и насторожило больше всего.

— А мне какой вопрос? — спросил он.

— А вам, Михаил, я вопросов задавать не стану.

— Отчего же?

Я подвинул к себе освободившийся сундук и сел, потому что разговор предстоял не короткий.

— Оттого, что я на вас смотрю четверть часа и уже всё понял. Вы сколько выпили?

— Столько же, сколько они.

— И сидите трезвый.

Художник усмехнулся.

— Я не пьянею почти. С Академии ещё.

— Знаю, что не пьянеете. Я про другое, — я поглядел на него. — Скажите-ка, Михаил Тихонович, вы за весь вечер сколько раз говорили?

Он не понял.

— Как это сколько?

— А вот так. Я вошёл, и вы за четверть часа сказали три фразы, и все три впопад и складно. А третьего дня я вас в кают-компании видел: вы там час просидели и не сказали ничего.

Тиханов замолчал.

— Ну и что же? — выговорил он наконец.

— А то, что вы вино пьёте не для веселья. Матюшкину оно для радости, Владимиру Гавриловичу — для забвения, а вам — для языка. Вы выпьете, и вам делается легко говорить.

Художник поглядел на меня долгим взглядом, и я увидел, что попал в точку.