Страница 80 из 141
Форин обратил внимание на новенькую скрипачку сразу. Как выяснилось позже, Любочка и сама в свой первый спектакль на новом рабочем месте в паузах любовалась изысканным богемным обликом незнакомого флейтиста, так похожего на молодого Шопена. На следующий день после репетиции Форин предложил ей прогуляться. И понеслось!.. Стояли погожие апрельские деньки, наконец-то пожаловало долгожданное тепло! Бодрил опьяняющий запах непросохшей земли и талого снега, набухали почки на деревьях, журчали ручейки, задорно чирикали синички. Люди, сбросив ненавистную зимнюю «лягушачью кожу», стали чаще улыбаться и, жмурясь, радостно подставляли застенчивому весеннему солнышку побелевшие за зиму лица. А из открытых окон повсюду неслась популярная тогда песня Аллы Пугачевой: «Знаю, милый, знаю, что с тобой…» Трещал, отчаливая в небытие, потемневший лед на Волге и Казанке, и весенняя Казань, вновь обретенная счастливой Любочкой, дарила им своё неповторимое очарование…
На четвертый день знакомства Форин сделал ей предложение. Через неделю оно было принято. Заявление в ЗАГС сопровождало ходатайство администрации оперного театра с просьбой ускорить процедуру официальной регистрации брака: вскоре предстоял отъезд театра на летние гастроли. Причем судьба приготовила счастливой молодой паре роскошный подарок на медовый месяц – первым городом гастрольного тура значился Сочи. В общем, всего через месяц, как только счастливые влюбленные впервые увидали друг друга, они официально стали мужем и женой. Совет да любовь!
Я был свидетелем на их веселой музыкальной свадьбе: больше половины приглашенных составляли коллеги-оркестранты. Присутствовал в качестве почетного гостя и главный дирижер театра, тот самый, с которым всего через несколько лет Форин сойдется в неравной, как в итоге оказалось, «схватке». Но пока… Пока разливалось свадебное застолье, звучали тосты и поздравления, молодые были счастливы, Любочка в своем роскошном белом платье – прекрасна. Гости, как и подобает, пребывали в состоянии веселого праздничного возбуждения, а оркестранты – еще и в радостном предвкушении скорого гастрольного вояжа. Кстати, Акмал Хаялыч тоже был женат на скрипачке оркестра – они, разумеется, оба присутствовали среди гостей. Свадьбу играли в ресторане гостиницы «Казань», что на углу Баумана и Чернышевского.
М-да, начиналось всё более чем романтично и красиво. Впрочем, как у всех. Через неделю после свадьбы коллектив театра отбывал на гастроли – они обычно длились два месяца, июнь–июль, в августе отпуска, ну а в сентябре – открытие нового театрального сезона.
Я заехал к Бражниковым, они жили в Савинке на Мусина, проводить на вокзал Форина и Любочку. Тихо присел в уголке, чтоб не мешать сборам и не усугублять легкую нервозность, обычно возникающую в этот момент у женщин – то куда-то запропастилось, это не влезает, а уже пора трогаться, опоздаем! И тут я заметил одну деталь: насколько неумело Любочка складывает вещи и пакует их в чемодан. А тут Форин под руку, мол, давай быстрей! Цыкнув на Форина, она «выкинула белый флаг», позвав маму. Разгоряченная мама прискакала с кухни (собирала им в дорогу печеное-жареное) и, буркнув дочери: «Отойди!», в несколько движений всё ловко уложила. Щёлкнули замки чемоданов – в путь!
А на перроне вокзала, у поезда, уже вовсю бурлил радостно возбужденный, курящий, гогочущий театральный люд – знали бы вы, как артисты и музыканты обожают и ждут гастроли! Впрочем, кто не любит смену обстановки и разнообразие в жизни. Все восторженно поприветствовали молодую чету оркестрантов, и по вагонам! «Личный состав» театра и кое-какой реквизит разместился в трех вагонах. С завистью вздохнув, я помахал вслед уходящему поезду. Вот, думаю, счастливый Форин: искусство, театр, молодая жена, медовый месяц, гастроли, Сочи…
Почему я вспомнил эпизод сборов? Потому что подмеченная мною неумелость Любочки имела в дальнейшем, к сожалению, свои последствия. Дело в том, что ее мама – детский врач, с детства решительно ограждала способную к музыке дочь от хозяйственных домашних дел, оберегая ее руки. Руки скрипачки! Идеально приспособленные к музицированию на инструменте, они совершенно не годились для исполнения домашней бытовой рутины. Конечно, и в Москве, и в Красноярске Любочке приходилось обслуживать себя самой. Но одно – дело себя, совсем другое, когда «на иждивении» появляется муж. Форин, безусловно, помогал, но всё же хозяйка в доме – жена. Поэтому полноправной хозяйкой в доме была мама Любочки, с которой она не желала расставаться. А ровно через девять месяцев после свадьбы у них родилась дочурка.
И вот представьте себе «картину маслом»: типовая двухкомнатная квартирка с четырехметровой кухонкой в панельной девятиэтажке. В ней – родители Любочки, ее младший брат, сами молодожены и маленький ребенок. Скрипачке и флейтисту необходимо и дома работать с инструментами: разучивать новые партии, «долбить» сложные места и, разумеется, не одновременно. К тому же мама Любочки на зиму забирала своих стареньких родителей из деревни. Форин не раз предлагал переехать к нему на Танкодром: он тоже жил в двушке панельной хрущевки с матерью и бабушкой. Однако свекровь – не мать, к тому же мама Форина, Таисс Мухтаровна, не была в восторге от этой идеи, Любочка про это знала.
Тогда Форин, казалось, нашел компромиссный вариант: профком театра пообещал ему комнату в театральном общежитии, да еще рядом с местом работы. Это было очень удобно, учитывая, что добираться домой после вечерних спектаклей – что в Савинку, что на Танкодром, особенно зимой или в непогоду – удовольствие ниже среднего. Любочка поначалу согласилась, но в итоге желание иметь под боком мамочку перевесило всё. Форин переживал: очередь на квартиру от театра подойдет лет через 10–15, на строительство кооператива денег нет, а жильё в аренду тогда практически не сдавалось. Первые годы совместной супружеской жизни пылкие чувства молодоженов побеждали все жизненные невзгоды и неурядицы. Но, как это часто бывает, лишь до поры до времени.
А тут, до кучи, конфликт с главным дирижером. Обычно вопросы по зарплатам оркестрантов решались им келейно с директором и худруком театра. Но дух Перестройки вторгся и в этот щепетильный вопрос. Форин вместе с поддержавшими его музыкантами, на правах секретаря бюро комсомола оркестра, выдвинул главному свои претензии. И не просто выдвинул – поставил ребром. Тяжба безрезультатно длилась довольно долго, пока вопрос о справедливом распределении оркестровых партий и их оплате не вышел на уровень заседания партхозактива театра.