Страница 81 из 141
Форин энергично озвучил своё видение проблемы и требования, главный дирижер аргументированно ему оппонировал. И, как бы между прочим, отметил, что уважаемый Фарид Равильевич, несмотря на его общественную активность, не имеет высшего музыкального образования – вот он, вес диплома конса! Это, безусловно, во многом нивелировало аргументацию Форина, ослабив его позицию. Итог был предсказуем: не в меру активного комсомольского «вожака» вежливо попросили написать заявление об увольнении по собственному желанию.
Но он и сам был готов гордо удалиться еще раньше «схватки» на партхозактиве. Я все увещевал его: «Форин, не руби с плеча, театр – твоё всё, ты потом будешь непременно горько жалеть об уходе!» Если когда-то театр воспринимался нами святилищем, то сейчас он всё чаще стал высокомерно выдавать, типа: «Подумаешь, театр: днем – репетиция, вечером – в яму, днем – репетиция, вечером – в яму, тоска…»
Даже как-то в сердцах поведал о неожиданном. Время от времени, с целью высокого культурного просвещения, в театр организованно автобусами привозили школьников из дальних деревень. Особенно на оперу «Князь Игорь» Бородина, когда в начале учебного года восьмиклассники на литературе проходили «Слово о полку Игореве». Заскучав уже к середине первого акта, они находили себе интересное развлечение: привязав к большому и указательному пальцам резинку в качестве тетивы рогатки, начинали обстреливать сценическую труппу и оркестр пульками из проволоки. Правда, хотя бы на «Половецких плясках» обстрел временно прекращался – всё же зрелище на сцене захватывало. Мне однажды довелось побывать на подобном спектакле – основную часть зрителей составляли «организованные» школьники. Обстрелов я вроде бы не заметил, но гул от непрекращающегося «базара» школяров висел в зале весь спектакль, даже вездесущие театральные бабули – неутомимые блюстительницы порядка и продавщицы программок – никак не могли с ними справиться.
Словом, ушел Форин из театра. Не знаю, можно, наверное, было отыграть назад, но… Случилось это где-то в самом начале девяностых, еще до развала СССР. Самое обидное, в новые времена только-только начались регулярные гастроли оперного не только по Воронежам-Тамбовам и даже Сочи, а за рубеж – в Европу, Японию, Южную Корею.
Но уже без Форина. К тому времени утлая лодочка их семейной жизни уже с треском билась о серые громады скал прозы жизни. Вдобавок Любочка, горячо поддержавшая Форина в его конфликте с главным, тоже пострадала, отношение к ней резко ухудшилось. Поэтому подвернувшаяся возможность заключения двухгодичного контракта с Люблянским театром оперы и балета оказалась ей очень кстати. Она отбыла в Словению, оставив дочь на попечении своих родителей. Форин, конечно, помогал, регулярно брал дочку к себе, ибо у Бражниковых проживать ему уже было незачем.
* * *
«Потом пришли иные рубежи…» Форин хватался за всё, лишь бы заработать. О театре стал отзываться еще более пренебрежительно – сюжет басни Крылова «Лисица и виноград» налицо во всей красе. Впрочем, подобная рефлексия обиженного человека понятна и простительна… Еще и жена уехала.
Учась в музучилище, Форин купил у кого-то по дешевке видавший виды, немного помятый тромбон, освоив его на досуге. Поэтому некоторое время даже играл на нем на похоронах (привет от отставного коллеги – кларнетиста Сарафанова из «Старшего сына»). Но если подобное в статусе учащегося музыкального училища воспринималось терпимо и даже оригинально, то в исполнении экс-оркестранта оперного театра уже унижало.
Пару слов о таком некогда распространенном явлении, как похоронный оркестр. Да, я уже очень давно не слышал этих ужасных, рвущих душу звуков труб, издевающихся над второй сонатой си-бемоль минор Фредерика Шопена. Но тогда… Некоторые детишки, даже издали услышав «Похоронный марш», начинали плакать. Никогда не понимал и без того убитых горем людей желания нанять похоронный оркестр – чтоб сделать себе еще горше и тяжелее, что ли, недоумевал я.
Но тогда так, увы, было принято. Конечно, когда хоронили генсеков или просто высокопоставленных чиновников, или военных, и негромко фоном играл высокопрофессиональный духовой оркестр, это выглядело торжественно, печально и даже как-то светло. Но когда за обычной похоронной процессией ковыляла компания из шести-семи потрепанных мужичков с позеленевшими от времени и дождей, давно не чистившимися медными инструментами… Особенно «впечатлял» бредущий последним чувак с большим барабаном и тарелкой сверху: он, похоже, начинал поминать усопшего раньше всех. И если до завершения погребения духовики еще как-то воздерживались от чрезмерного употребления спиртного, то барабанщик себя этим не утруждал, колотя палкой по почерневшей перепонке барабана как бог на душу положит. Ну а что? Не на параде же, такт держать не обязательно. Недаром у музыкантов-лабухов подобное занятие именовалось «халтурой».
Я спрашивал Форина: «Слушай, а кто эти люди?» – «Да разные, – отвечал он. – Кое-кто из них даже бывшие зеки, куда им еще податься? Но все – лабухи, списанные музыканты». Я с ними особо никогда не сближался – отыграю, получу бабки – и ходу. Правда, «до-ре-ми-до-ре-до» (на языке музыкантов – «пошел на фиг») им никогда не играл. Они не обижались, если я отказывался с ними бухать, особенно когда учился. Их старшой даже ухмылялся, типа, учись-учись, пацан, всё равно к нам, лабухам, прибьешься, придет время. Кстати, Шопена они не всегда играют в тональности си-бемоль минор – там аппликатура сложнее, поэтому транспонируют как им удобно. Не репетируют, поскольку в их «репертуаре» три-четыре вещи, исполняемые годами. Хотя один старшой интересным мужиком оказался и вообще очень прилично играл на трубе. При первой встрече дал мне ноты: «Разучи, дескать, ты эту вещь не только никогда не играл, но, наверное, и не слышал». – «А что за вещь?» – «Похоронный марш, – отвечает с гордостью, собственного сочинения». Во как! Что ж, творческий подход нелишний в любом, даже похоронном ремесле.