Страница 79 из 141
Помню, смотрел интервью со знаменитым виолончелистом и дирижером Мстиславом Ростроповичем вскоре после восстановления ему советского гражданства и возвращения на родину. Много лет «Ростроп», как по-свойски звали его музыканты, проработал главным дирижером Национального симфонического оркестра США. Мне понравились его слова: «Конечно, Айвз, Бернстайн, Гершвин – талантливые композиторы. Но, „друзья мои“, положа руку на сердце, куда им до Чайковского, Рахманинова, Шостаковича? А я обязан был их исполнять, ведь они американцы, а оркестр-то национальный». Но особо мне запомнилось его честное признание: «Да и слишком сроднился я с коллективом оркестра, а его уже давно следовало бы „почистить“. Так что возвращение на Родину подоспело как нельзя вовремя – пусть это сделают другие, без меня…»
То же происходит и в спорте, недаром поется: «Придут честолюбивые дублеры, дай Бог им лучше нашего сыграть…» Но если каждый спортсмен прекрасно осознает, что после тридцати его карьера, как правило, завершится, то музыкант к этому возрасту только профессионально созревает, входит, что называется, в самую пору. Как говорят театральные оркестранты, попадешь в «яму» – не выберешься… И чем позже случается расставание, тем тяжелее для списываемого из оркестра музыканта, потому и личные драмы случаются нешуточные.
Как тут вновь не вспомнить кларнетиста-неудачника Андрея Григорьевича Сарафанова в исполнении Евгения Леонова, из фильма «Старший сын». Выбыв из симфонического оркестра, и сам Сарафанов, и его дети упорно продолжали убеждать окружающих, что он по-прежнему работает в филармонии. Однако в итоге признать правду ему всё-таки пришлось: «Серьёзный музыкант из меня не получился…» Ибо потом, как горько признавался Леонов-Сарафанов, «приходится играть в кинотеатрах, на танцах… и так далее», смущенно имея в виду – на похоронах. Конечно, в оправдание своей неудачной карьеры музыканта Сарафанов добавил: «Всякая работа хороша, если она необходима…» Но это, извините, весьма слабое утешение, особенно если за плечами многие годы работы в филармонии или театре… Потому и приходится оркестрантам постоянно поддерживать хорошую музыкальную форму, ну и, понятное дело, иметь хорошие отношения с главным дирижером – дружить с руководством полезно во всех сферах деятельности во все времена.
* * *
Увы, Форин из оркестра оперного театра вылетел… Но его музыкальная квалификация тут ни при чем. А виноват в этом, кто б мог подумать, ныне покойный… Михаил Горбачев. Точнее, не лично он сам, а его «новое мы́шление» и политика гласности.
Любой творческий коллектив, театр да и просто актерская студия – это зачастую склочный гадюшник, банка с пауками. Почти во всех подобных профессиональных сообществах царит жесткий диктат его лидера – художественного руководителя, главного дирижера, режиссера-постановщика. Но периодически неизбежно возникает новая, творчески одаренная харизматичная фигура, пытающаяся низвергнуть доселе существовавший порядок. Достаточно вспомнить известный конфликт Плисецкой и Григоровича, разразившийся в своё время в Большом театре, или противостояние худрука Театра на Таганке Юрия Любимова с актерским коллективом. Впрочем, с философской точки зрения, это даже полезно.
Конечно, Форин не претендовал на должность главного дирижера, дело в другом. При любом руководителе всегда возникает группа приближенных, обласканная его вниманием и жаждущая привилегий, ролей, партий. В другие времена народ бы, возможно, «безмолвствовал», максимум, недовольно роптал. А тут на дворе Перестройка! Гласность! Форина, до кучи, избрали на должность секретаря бюро комсомола оркестра, и он, почувствовав «силу в руках», засучил рукава.
Главный дирижер – всесильный удельный князь своей музыкальной вотчины: директор театра, художественный руководитель, главный балетмейстер в его «кухню» особо не суются. Как говорится, каждому – своё. И от главного дирижера, и только от него зависит распределение партитурных ролей среди оркестрантов. Особенно это заметно по самой многочисленной группе струнников – скрипачей и виолончелистов. Чем ближе они сидят к дирижеру, тем выше их оркестровая ставка. «Деньги-деньги-дребеденьги», как бы низменно это ни звучало применительно к искусству. Одним словом, восстал Фарид против несправедливого, по его и некоторых других музыкантов мнению, распределения партий и, как следствие, финансового вознаграждения. И в «новые времена», в отличие от прежних, это вовсе не выглядело авантюрой. По крайней мере, так казалось «бузотерам». Коллектив оркестра раскололся: одни поддерживали Форина (их было меньшинство), другие – нет.
Горячо поддержала Форина и его супруга – в мае 1984 года Фарид женился на скрипачке оркестра Любочке Бражниковой
(фамилия изменена),
взявшей его колоритную татарскую фамилию.
Пару слов о его избраннице: она, как и мы с Форином, уроженка славного города Казани. Закончив, как и Форин, музыкальное училище (раньше его), смело замахнулась на знаменитую московскую «Гнесинку», ныне Российскую академию музыки имени Гнесиных, являющуюся, наряду с Московской государственной консерваторией имени Чайковского, одним из двух ведущих музыкальных вузов страны. Молодец, сумела поступить и успешно ее закончить. Однако сразу вернуться домой в родную Казань у неё не получилось: ни в оперном театре, ни в филармонии свободных вакансий на тот момент не оказалось. Получила госраспределение в Красноярск – в местный театр оперы и балета, отработав там положенные молодому специалисту три года. И всё это время Любочка регулярно «бомбила» администрации казанских оперного театра и филармонии письмами, напоминая о себе. Удача, в итоге, ей улыбнулась: появилась вакансия скрипачки в оперном, она успешно прошла прослушивание и перевелась в Казань.