Страница 78 из 141
История музыканта
(как я потерял друга детства)
– Короче, Пецца, завязывай со своим грёбаным романом или убирай любое упоминание про меня! Всё достало, ничего не хочу, и вообще, забудьте все про меня! – голос в трубке был раздраженным и усталым. Слова произносились не вполне членораздельно, с легкой икотой, чувствовалось: «залито внутрь» немало.
– Спокойно, Форин, спокойно! Что стряслось? – я пытался успокоить своего друга. Бесполезно…
Повествование предыдущей повести завершилось на самой мажорной для карьеры Форина ноте – работе штатным флейтистом в оркестре Татарского академического театра оперы и балета имени Мусы Джалиля. Дальнейшее профессиональное совершенствование и рост его как музыканта казались очевидным фактом. Но…
* * *
Как я тогда гордился своим другом! Ведь в детстве и сам мечтал стать профессиональным флейтистом. Когда на вопрос «Кем работаешь?» слышишь в ответ «Флейтистом в оперном театре» – это сразу привлекает внимание. «Мэнээс НИИ», «инженер КБ» или «врач поликлиники» – почетно, но банально. А вот музыкант оркестра – очень необычно. Я часто ходил на спектакли, в которых был занят мой друг, стараясь брать билеты на места, с которых лучше всего было видно оркестровую яму, особенно когда Форин, пардон, уже Фарид Равильевич, играл вместе со старшим коллегой, бывшим учителем Акмалом Хаялычем.
Предпочитал спектакли, флейтовые партии в которых мне были знакомы – прежде всего это балеты Чайковского. Пожалуй, и сейчас сумею сыграть партию первой флейты «Сцены» и «Танца маленьких лебедей», которые вместе с Форином исполнял когда-то в составе оркестра под руководством незабвенного Макухо. Поэтому нюансы исполнения этих и других вещей чувствовал как бы изнутри: вот сейчас Форин помнет и оближет губы, смастерит из них, как учил Акмал Хаялыч, «клюв», вдохнет воздух. Тут форте, а тут пиано, тут стаккато, а тут легато. Здесь можно расслабиться, а сейчас пойдет очень техничное место. Мысленно представлял: вот Форин концентрируется, а вот, отыграв соло или сложный кусок, передыхает. Иногда казалось, что музицирую я сам: руки непроизвольно ехали вправо вверх, выделялась слюна, зудело в языке и губах. Не передать эти ощущения – для этого нужно быть хоть немножечко музыкантом-духовиком.
Профессиональные флейтисты (кларнетисты, гобоисты, фаготисты и другие) – «товар» штучный. Буквально единицы становятся ими после окончания музучилища или консерватории. Музыкальное училище – среднее специальное учебное заведение, консерватория или, в просторечии музыкантов, «конс» – ВУЗ. Однако диплом консерватории – вовсе не гарантия устройства на работу в один из двух главных симфонических оркестров города – театра оперы и балета или филармонии. Тем не менее, я, и не только я, не раз говорили Форину: «Подумай про конс». Он в ответ: «А зачем?» На первый взгляд, действительно – зачем? Статус штатного музыканта оркестра театра – мечты выпускника консерватории – достигнут. Закрепиться в одном из двух главных оркестров Казани дорогого стоило – жесткая конкуренция в них постоянная, но при прочих равных условиях наличие диплома об окончании консерватории – весомый козырь.
Это как основные составы профессиональных команд по футболу или хоккею. Как правило, их тоже бывает по одной в каждом крупном городе, и неважно какой лиги. Статус академического театра – свидетельство принадлежности к «высшей лиге». Потому и проводятся регулярные аттестации музыкантов оркестра, ведь консерватории выпускают дипломированных специалистов ежегодно, приезжают соискатели из других городов – «составы команд» меняются и в спорте, и в искусстве.
* * *
Музыка! Она – основа и стержень спектакля. Недаром авторство балетов приписывается композиторам, а не постановщикам-хореографам. Кто автор «Лебединого озера»? Правильно, Чайковский, а не постановщик Мариус Петипа! Музыка может жить сама по себе и без танцевальных «па», тем более что хореографические прочтения балетов меняются постоянно. Помню, как в каком-то сильно «прогрессивном» театре гендерно-толерантной Европы поставили «Лебединое» мужским составом. Да уж, Одетта-мужик – это что-то с чем-то! Или когда четверо здоровых мускулистых ребят в балетных пачках и пуантах исполняли «Танец маленьких лебедей». А вот музыка балета неизменна вот уже почти 150 лет.
Поэтому мне всегда немного обидно за музыкантов, сидящих внизу, во мраке оркестровой ямы. Часто исполняемые ими инструментальные партии не менее сложны, чем танцевальные или оперные партии театральных прим, однако овации, восторги, букеты цветов достаются не оркестрантам, а тем, кто на сцене, в свете ярких софитов. Иной театральный «обыватель» скажет: «Ну, что-то там играли в темной яме, то ли дело ярко разодетые певцы и танцоры на сцене». И максимум, чего удостаиваются оркестранты – это вежливые аплодисменты, когда их, скромных тружеников Мельпомены, легким мановением рук дирижер поднимает со своих сидений. Несправедливо. Что ж, к сожалению, «се ля ви» – такова жизнь, или «бу тормыш» по-татарски. Впрочем, дирижеру цветы всё же дарят.
Не раз пробовал сыграть с листа флейтовые театральные партии. «М-да, – говорил Форину, сложные-то какие!» Он ухмылялся: «А ты, Пецца, как думал? Представь, что тебя, тоже знакомого по урокам труда в школе, скажем, с токарным станком, сейчас бы поставили к нему в цеху завода и дали задание выточить по чертежу сложную деталь».
Человеку, незнакомому со спецификой музицирования в оркестре, кажется несложным: взяли люди инструменты, чинно расселись, раскрыли ноты да и заиграли. Не особо образованным вообще кажется, что самая большая лафа – у дирижера: стоит спиной к зрителям, машет палочкой да раскланивается, заслышав аплодисменты. Ага, как же! Дирижер, особенно главный, – это центральная фигура любого оркестра, его душа, автор воплощения музыкального замысла композитора, оставившего своё наследие в виде немых нотных знаков сто, а то и двести лет назад. Оркестр – живой организм, а дирижер, обладая абсолютным слухом, всё слышит лучше других оркестрантов; его правой рукой обычно служит первая скрипка оркестра, тоже непременно с абсолютным слухом. И чем богаче по составу инструментов оркестр, тем сложнее дирижирование.
Однако дирижер не только наставник, но и «доктор», особенно когда, к сожалению, приходится выполнять функции «хирурга», давая отставку подрастерявшим профессиональную форму музыкантам, или когда на очередном прослушивании новый соискатель оказывается сильнее штатного оркестранта.