Пацаны. Казанская юность

Глава четвертая

Однажды ко мне подошел Рафис.

– Слышь, а чё ты у Макухи-то играешь? Давай к нам в духовой! Ты, вроде, пацан нормальный и лабух неплохой.

Вопрос, как говорится, интересный, однако ответ на него представлялся очевидным – отрицательным. Но отказать необходимо было постараться максимально дипломатично и убедительно. Так, чтоб Рафис не обиделся ни за себя, ни за своих пацанов-духовиков, ни, тем более, за Полякова.

– Видишь ли, Рафис, – начал издалека, – я ж, типа, сразу к Макухе сел, он на меня конкретно ставит – я ж первая флейта.

– Ну и чё? – парировал Рафис. – И у нас будешь первой флейтой, а Андрюха Климов подвинется.

– Препод у нас симфонист, он, типа, сразу нас настроил на Макуху, помогает, объясняет, если чё. Ты ж знаешь, – продолжил я.

В глазах Рафиса читалось одно: «Не убедил». И тогда я понял, что пора вбросить решающий аргумент.

– И потом, вы же все с Павлюхина, Хади Такташа, Спартаковской, так? А я-то «комаровский». Мои пацаны, в натуре, не поймут.

Рафис, прищурив глаза, несколько секунд внимательно изучал меня, будто впервые увидел.

– Не, ты чё, в натуре, с Комарова, что ли?

– Я тебе о! – твечаю!

Рафис, резко развернувшись, молча удалился. «Базар» окончен.

Почему наш диалог с Рафисом закончился так неожиданно? Очень просто: «комаровские» воевали с «павлюхинскими». Именно воевали – бились смертным боем, даже просто находиться на территории «противника» было небезопасно.

Не скрою, чтоб развернуть сюжет и продолжить повествование, вновь пришлось долго настраиваться, поскольку писать про гопников и про музыку – небо и земля. Но надо, ибо полную картину казанской жизни времен моего детства и отрочества изложить без описания явления, позже, во времена «Перестройки», получившего название «казанский феномен», не получится. Ведь сталкиваться с этим в той или иной степени приходилось почти каждому казанскому мальчишке.

Я упоминал про культ «нормального» казанского пацана. Конечно, стремление выглядеть приблатненным, «грамотно» базарить, культивировать в себе бойцовские качества, бесстрашие и агрессивность, качать мышцы и уметь драться – не уникальное казанское явление, оно присуще многим городам и поселкам страны. Во все времена на Руси сойтись врукопашную «стенка на стенку» считалось национальной забавой. Но войны группировок казанских гопников назвать «забавой» язык не поворачивается.

Всё как на войне: объявление войны какой-нибудь, как правило, соседской группировке, заключение союзов, перемирий. На стенах домов, заборах, в общественном транспорте часто красовались надписи: «Такие-то» – козлы, «такие-то» – короли (вместо слова «короли» обычно изображалась корона), из которых можно было понять, кто с кем враждует. В итоге: «Чё-чё-чё?! За базар отвечаете? Айда шабла́ (толпа) на шаблу, что ли?» И понеслась!..

Иногда «боевые действия» приобретали немалый размах – десятки бойцов с каждой стороны в рукопашной. Впрочем, рукопашными, в полном смысле слова, схватки за честь улицы были далеко не всегда. Боевой арсенал включал в себя палки (бейсбольными битами тогда еще не торговали), цепи, кастеты, ножи. Боестолкновения нередко завершались очень печально. Словом, с наступлением темноты на улицу лучше было не выходить. Патрулирование своих «владений» называлось «моталками».

«Оружейных дел мастера», подобные покойному Валерке, обитали не только в нашем районе. Однажды меня, возвращавшегося поздно вечером из музыкалки, неожиданно окружили «павлюхинские» гопники. «Где живешь?» или «Чьих будешь?» – первый вопрос чужаку повсюду был одинаковым. Правдивый ответ на него мог привести к самым непредсказуемым последствиям, поэтому я назвал какую-то далекую улицу, надеясь, что «павлюхинские» с ней проблем не имеют. Вообще-то врать тоже было опасно: могли «подловить» на втором вопросе: «Кого знаешь?» (авторитеты из разных группировок были широко известны гопникам за пределами своих улиц). И если ответа не следовало или он оказывался неверным – значит, врешь! А раз врешь, значит, скрываешь, откуда на самом деле, а значит, скорее всего, с «вражеской территории». Но второго вопроса не последовало: какой-то мелкий салага из окруживших меня гопников (их брали для приобретения «боевого опыта») вылез вперед: «Чё гонишь, я тебя, в натуре, на Комарова видел!» Видал ли он меня там на самом деле или «брал на понт», выяснять было незачем, я мгновенно среагировал и, протаранив салагу, бросился наутек. Бегал я хорошо, несмотря на портфель с флейтой. «Стоять!» – крикнули сзади. Ага, сейчас! Послышался непонятный хлопок – дома я обнаружил маленькую дырочку в портфеле, уж не знаю, из чего по мне шмальнули.

Пришлось моему отцу вечерами часто встречать нас с Форином с занятий из музыкальной школы, хотя, в силу возраста, это казалось несолидным – вроде как уже не маленькие. Но что ж поделаешь? Да и в светлое время суток ходить по «территории неприятеля» приходилось максимально бдительно, будучи всегда начеку. Привычка постоянно оценивать «оперативную обстановку» вокруг вошла в норму.

Хорошо запомнил, как после празднования моего пятнадцатилетия мы с Форином пошли проводить гостей-оркестрантов – скрипача Саню Пьянова и кларнетиста Димку Аксакова. Идем, ничего не можем понять: Танкодром напоминал растревоженный муравейник. У всех встречавшихся какие-то возбужденные лица, люди эмоционально что-то обсуждали, то тут, то там – милиция. Оказывается, «павлюхинские» только что нанесли «визит» с палками и цепями, нападая на всех встречных пацанов. «Ответка» «комаровских» не заставила себя долго ждать. И так по кругу.

Но рисковал ли я, честно сообщив Рафису, где живу? Не думаю. Точнее, уверен, что нет. Почему? Правильно: спасала «одна святая к музыке любовь». Мы, оркестранты и вообще ученики музыкалки, понятное дело, не придавали особого значения тому, кто с какой улицы, но во внимание принимали.

Некоторые мои одноклассники регулярно участвовали в «моталках» и в междоусобицах гопников, это существенно повышало авторитет. Я, естественно, участия в массовых драках сторонился, несмотря на культивируемый мною антураж гопника, но, повторюсь, это было частью общепринятых норм поведения.