Страница 18 из 141
Упокоился мой Валерушка на Арском кладбище, а вскоре над его могилкой встал на вечный рейд кораблик с парусами – памятник белого цвета, как символ детских грёз, фантазий и мечтаний о далеких путешествиях. С той поры я не могу спокойно слышать детскую песенку «Белые кораблики, белые кораблики по небу плывут…»
Я в то время гостил у бабушки в Пятигорске. Родители обычно писали по два письма – для меня и для бабушки, вкладывая их в один конверт. В одном конверте пришло и письмо с известием о том, что Валера попал в больницу. Потом письма стали приходить через день, но только для бабушки, тоже хорошо знавшей Валеру – после их прочтения она каждый раз становилась всё мрачнее и мрачнее.
И вот, недели на две письма вовсе прекратились. Во время этого перерыва бабушка каждый день пыталась вести со мной непонятные, пространные разговоры о не всесильности медицины, о трагических случаях и тому подобное. Но я как-то не до конца понимал причину этих разговоров, что называется, «не дотямливал», и всегда отмахивался: мол, что ты, Валерку спасут. Не могут не спасти! Позже выяснилось, что таким образом бабушка пыталась подготовить меня к худшему – напрасно. Детская психика решительно сопротивлялась самой мысли о вероятности смерти. И только где-то через месяц после его кончины, она наконец-то сообщила мне страшную весть открытым текстом, безо всяких намеков. Впервые в жизни я остро почувствовал, что означает выражение «сжалось сердце», меня затрясло, из глаз посыпались слёзы. Наверное, с месяц Валерка снился мне каждую ночь.
До сих пор досадно осознавать, что за смерть друга фактически никто не ответил. Ну, уволили ту медсестру, ну, сняли с должности директора пионерлагеря – и только. Даже уголовного дела не заводили. То есть настоящей ответственности за преступную халатность и служебное преступление не понес никто. И самое противное: всё шито-крыто. В Стране Советов зачастую не только «не было секса», но и смерти детей из-за головотяпства и безответственности взрослых. Впрочем, если бы Валерка был сыном секретаря райкома… Но он был сыном простых скромных служащих. Алевтина Михайловна написала письмо в райком, но оттуда ей вежливо объяснили, что не стоит «гнать волну», дескать, несчастный случай (не более того!) исключить невозможно, а потому… В те времена не было обыкновения (или возможностей) «звонить в колокола», поднимать общественность и тому подобное. Или, как в наши времена, хотя бы обнародовать вопиющий трагический случай в интернете. Представляю, какую бы сейчас шумиху подняли СМИ, как минимум на местном уровне. Но тогда… Погоревали-погоревали родители, родственники и друзья – и как будто бы и не жил никогда мальчишка. Навсегда уплыл в небо на «белом кораблике»…
Вновь встретившись с Форином перед самым началом нового седьмого учебного года, мы растерянно улыбались друг другу и молчали, пытаясь осознать, что наше некогда неразлучное трио, осиротев без Валеры, превратилось в дуэт. Словно где-то в далекой галактике около двойного светила возникла бездонная черная дыра. Валерка ушел, а его дух остался витать между нами…
К чести родителей Валеры, они, несмотря на свой весьма немолодой возраст, нашли в себе силы и мужество не зацикливаться на горе и быстро зачать новую жизнь. Встречаясь с Алевтиной Михайловной, я, поздоровавшись, сразу же смотрел на её всё увеличивавшийся в размерах животик. Смотрел и ловил себя на мысли: а вдруг мальчик? Которого, может быть, тоже назовут Валерием…
Глава третья
Шло время, мы с Форином учились жить без Валерки, его отсутствие рядом с нами ощущалось почти физически. Какой-то биоэнергетический вакуум. Наш класс тоже как будто повзрослел, без Денисова потихоньку сошло на нет увлечение Форина радиолюбительством, и чем-то это срочно требовалось восполнить.
Сам же я, после того незабываемого «ранения оркестром», не переставал думать, как же в нем оказаться. Но для начала необходимо было перевестись из вечерней музыкальной школы в дневную. Почему-то казалось, что удастся попасть в оркестр, если пойти учиться на контрабас – в оркестре играл всего один школяр-контрабасист. Однако выяснилось, что существовало джентльменское соглашение между директорами обеих школ о непереманивании «вечерников» в дневную музыкалку, где стоимость обучения была существенно меньше. Мы с папой сходили к «вечернему» директору Матвееву, я объяснил, что, мол, умираю, хочу играть в симфоническом оркестре Макухо, а хор – так и так брошу! Матвеев стал увещевать отца: «Подумайте сами: зачем мальчику учиться стучать на этом вымирающем контрабасе!» Аргумент более чем странный, впрочем, и директора понять можно: 18 рублей в месяц за обучение в хоре того стоили. Кстати, многие удивлялись моему желанию учиться играть на контрабасе. А мне, по большому счету, было все равно, на чем играть, главное – чтоб в оркестре!
К тому времени, а заканчивалась уже первая четверть седьмого класса, хор «Улыбка» окончательно меня, как тогда выражались, «заколебал». К тому же я постоянно конфликтовал с тремя активистками хора – есть, знаете, такие правильные до тошноты, активные пай-девочки, неистребимые ябеды и наушницы. Руководительница хора, Вера Александровна, постоянно ставила их в пример и во всём поддерживала. А моя училка по «фано», незабвенная Елена Степановна, что-то уж совсем «озверела». Вдобавок она, будучи еще и аккомпаниатором хора, не понаслышке знала о трениях в детском музыкальном коллективе.
На осенние каникулы Елена Степановна задала разучить какую-то очередную муть. Помню: достану ноты заданных ею «бирюлек», открою крышку пианино и, сокрушенно вздохнув, закрою. Погода тоже не радовала: холодно, дождливо, промозгло… Тоска… Торчал дома, только «Щелкунчик» и выручал.
Заглянул в гости Форин, поболтали, сели играть в шахматы. Прислушавшись, он спросил:
– «Щелкунчика» слушаешь?
– Да, а что?
Сыграли партейку – другую. Наши партии всегда отличались бескомпромиссным упорством, Чайковский всё так же звучал фоном.
– Слушай, – молвил Форин, – а хорошая музыка!