Страница 15 из 141
Мы с Валеркой старались перетянуть Форина каждый на свою сторону интересов. Валерка был равнодушен к музыке и не так «сдвинут» на футболе. А я не тяготел к технике (легендарный «МуДе–1» – не в счёт), даже в авиации меня больше интересовала история, а не собственно устройство самолетов. Постоянно ссорились на уроках труда (наши верстаки и в столярке, и в слесарке находились рядом). Когда я однажды подметил это, Денисов объяснил просто: «А потому что делать ничего не умеешь!» Раньше уроки труда были организованы намного более основательно и серьёзно, чем сейчас, а наш трудовик слыл настоящим энтузиастом своего дела. Без сомнения, руки у Валерки росли из «нужного места» и лучше, чем у меня. Хотя и я увлеченно собирал и склеивал популярные в то время, «гэдээровские» модельки самолетов.
В пять лет Форин уже учился играть на скрипке у одного студента консерватории, а в семь лет поступил в музыкальную школу на класс фортепиано. Но, к сожалению, его хватило только до третьего класса, после чего учиться музыке он решительно отказался. Таисс Мухтаровна очень переживала, поскольку хорошие музыкальные способности у него имелись. Она часто приводила меня в пример, видя моё влечение к музыке – Форин лишь отмахивался. Кстати, Фания-апа, мать Эльвирки, узнав от Таисс Мухтаровны о том, что я учусь играть на фортепиано, все равно не изменила ко мне своего отношения и вплоть до старших классов продолжала безуспешно долдонить Форину о вредности дружбы со мной, но я старался ей больше не грубить.
* * *
Моё «салонное» обучение успешно продолжалось. Кстати, люди всегда весело реагировали, когда на вопрос: «Где учишься музыке?» – следовал ответ «В салоне», – настолько изысканно по-французски это звучало.
Ближе к концу пятого класса моя Венера Галимулловна собралась в декретный отпуск. Весенний авитаминоз и палящее в окошко солнце усугубляли утомляемость и сонливость – она часто откровенно кемарила под убаюкивающее треньканье ребятишек. Вскоре мы простились и, как оказалось, навсегда. Её подменила одна учительница музыкальной школы (салон проката нанял, чтоб не терять деньги учащихся). В конце учебного года втайне от салона она известила родителей наиболее способных учеников о том, что на базе музшколы № 5, что на улице Шаляпина, открывается вечерняя № 18, подчеркнув: «Делать вашим детям в салоне больше нечего!»
Эту школу организовали специально для тех детей, которые «созрели» для музыки позже семи-восьми лет. И таких набралось предостаточно – конкурс насчитывал по три человека на место. Рекламу вечерней музыкальной школе сменщица Венеры Галимулловны (забыл ее имя) дала не из меркантильных соображений, а из «любви к искусству», поскольку сама в ней не работала. Всё-таки школа есть школа, а кружок «по привитию музыкальных навыков» оставался самодеятельностью, каким бы изящным французским словом он ни маскировался.
Конкурс я выдержал, но попал не на отделение фортепиано («фано», как мы говорили), а в хор, но я особо не переживал. Основой постановки техники у пианистов были гаммы, гаммы и еще раз гаммы, которые я ненавидел. Тогда как по предмету «общее фортепиано», который шёл у всех «непианистов» раз в неделю, их долбёжка не требовалась. Стоимость обучения возросла почти вдвое – до 18 рублей в месяц, кусалось! В программу начального образования входили также сольфеджио и музыкальная литература.
Да, школа – совсем другой уровень, это вам не салон проката. Но… Во-первых, хор, позже получивший название «Улыбка». Петь я всегда любил, но не в хоре. Эти нудные распевки: тонический аккорд и девять нот «а-а-а-а…» вверх-вниз, снова аккорд тоном выше и опять «аканье», «оканье» или «иканье» и так далее. Во-вторых, в «Улыбке» почти одни девчонки, нас, мальчишек, было всего двое. Это сильно угнетало (не дай Бог, мои пацаны узнают!).
В-третьих, через полгода у меня начал ломаться голос, поэтому ни в одном концерте выступить не удалось, но и из-за этого я тоже не переживал. Дело в том, что всему хору пошили концертную униформу – блузочки-юбочки, жилетки-брючки в клеточку. Не спорю, смотрелось хорошо, но меня буквально наповал выкашивала одна деталька: на груди у каждого красовалось большое кружевное жабо на брошке с красной стекляшкой.
Мой напарник по хору Юрка Андреев был из местных, «павлюхинских», о чем он с гордостью поведал, картинно цыркнув слюной сквозь зубы. Юрка постоянно хвастался, что, типа, всех «блатных» района знает, и они, «если чё», за него «уроют» любого. И вот как-то концерт – я не участвовал. Глядь – Юрик в костюмчике с жабо! Ну, ничего не скажешь – крас-с-сава! Я подошел, заботливо разгладил на его груди жабо, поправил брошку и, хлопнув по плечу, сказал: «Во! А после концерта прогуляйся в таком виде по Павлюхина или Хади Такташа, чтоб твои „блатные“ увидали – они, в натуре, твой прикид заценят!» Юрка затравленно глянул на меня и, ничего не ответив, пошел на сцену. Порадовало одно: на том концерте дурацких жабо с брошкой на нем не было.
И (уф!), в-четвертых… Молодая преподавательница по «фано» – Елена Степановна. На первом же занятии мне было безапелляционно заявлено, что играю я совершенно неправильно и меня нужно переучивать. Но ведь почти за два года, пусть в салоне проката, пусть под чутким началом незабвенной Венеры Галимулловны, я все-таки чему-то выучился и кое-что уже вполне прилично исполнял. А тут опять к азам: «Как под горкой, под горой торговал старик золой…» или «В поле на пригорке заюшка сидит…» Кто учился по классическому сборнику «Школа игры на фортепиано» под редакцией Николаева, меня прекрасно поймут. В общем, «на колу мочало – начинай сначала».