Страница 14 из 141
Казанская хоккейная команда со сложным названием «СК (Спортивный клуб) имени Урицкого», будущий «Ак Барс», тоже обитала во второй лиге чемпионата СССР. Меня часто умиляли подобные посконные «совковые» названия, ведь даже скандировать имя любимой команды, в отличие от «Рубина», на матче было невозможно. Болельщики произносили проще: «Скаурицкий». Но в СССР были команды, не считая всевозможных названий-аббревиатур, имевшие имена и похлеще: еще один казанский «Спортивный клуб имени Воровского» (в простонародье «Скаворовский»), баксанская «Автозапчасть», рязанский «Станкостроитель», челябинский «Трактор» или (не падать!) красноярский «Экскаватортяжстрой» (регби).
Как-то летом, отдыхая на турбазе озера Яльчик в «Марийке», мои родители пересеклись с хоккеистами «Скаурицкого» (во были времена!) – у них там проводился то ли сбор, то ли отпуск. Папа познакомился с некоторыми игроками, попросив команду расписаться на открытке, а вратарь Александр Гуляев вообще написал для меня, своего коллеги, отдельное приветствие с пожеланиями. Помню, как я гордо демонстрировал в классе автографы казанских хоккейных звёзд той поры – Столбуна, Елистратова, Маслова, Рахматуллина.
* * *
Футбол-хоккей были не единственным нашим с Валеркой и Форином увлечением. Мы страстно любили авиацию. У моего отца имелась кое-какая популярная литература на эту тему, а Валеркиным сокровищем был внушительных размеров «гэдээровский» фотоальбом по истории авиации. Мы не только перерисовывали и обсуждали нравившиеся нам самолеты, но и разрабатывали собственные «конструкции» авиатехники.
Не забуду нашу с Валеркой гордость: многоцелевой универсальный военно-гражданский шестимоторный самолет «МуДе–1» («Муратов-Денисов первый»). Мой папа внимательно ознакомился с новейшей разработкой отечественного «авиапрома», терпеливо выслушал тактико-технические характеристики, одобрил в целом несомненно новаторские подходы и конструктивные решения, но настоятельно посоветовал сменить название.
Мы настолько разбирались в авиации, что могли по звуку в небе безошибочно определить марку любого летящего самолета. Тогда небесные просторы страны бороздили самолеты исключительно отечественного производства (чехословацкие «Л–410» – не в счёт). Да и по дорогам колесили только наши, в крайнем случае – СЭВовские – авто.
Однако Валерка был намного более технического склада, чем я. Помимо веселого, легкого нрава, его отличала бойкая «башковитость». Помню, как он из ватного одеяла смастерил классные хоккейные щитки на ноги, правда, потом огрёб по полной от родителей. Или как они в квартире Форина запускали ракету. Начинка летательного аппарата была довольно сложной, на основе магния; тем не менее, ракета поднялась в воздух. Хорошо, что наблюдение за стартом (как и полагается) происходило из-за укрытия, потому как на второй или третьей секунде полета произошел взрыв – даже загорелся угол шкафа. К счастью, последствия нештатной аварийной ситуации удалось быстро устранить.
Где-то в пятом классе Валерка с Форином «заболели» радиолюбительством: ковырялись в схемах, паяли, собирали какие-то приёмнички. Мой отец несколько раз с ними позанимался (я к радиотехнике был равнодушен). Валерка потом часто интересовался у меня: «А когда дядя Юра с нами еще раз позанимается?»
Но самым серьёзным Валеркиным «творением» был самострел, стрелявший мелкокалиберными патронами. Его даже, по-моему, опробовали на голубях. Нет, кроме смеха – настоящее смертельно опасное оружие. Валерка часто выходил гулять, держа свой обрез за поясом, на животе – у него аж выражение лица менялось (дело было в шестом классе). Не помню, знали ли об этом Валеркины родители, скорее всего, нет, но сейчас я отчетливо осознаю, насколько это было опасно, и не только из-за вероятности самопроизвольного выстрела.
В доверие Валерке тогда втерся сосед, на пару лет старше нас – Хабиб, тип коварный и подлый. Он бывал в гостях у Валерки и, прознав про самострел, сдал его гопникам. Гуляем как-то, к Денисову подошли Хабиб со своим дружком: «А теперь быстро отдай то, что у тебя на животе!» Валерка мгновенно оценил ситуацию и бросился наутек. Гляжу – наперерез ему тут же бросились человек пять гопников: оказалось, что нас незаметно обложили, как волков, со всех сторон. Денисов метнулся к дому, но далеко уйти ему не дали. Когда мы с Форином подбежали, он уже сидел на земле, плакал, привалившись к стене дома и держась руками за живот. К счастью, он успел незаметно выбросить обрез в подвальное вентиляционное окно в стене.
А вероломный Хабиб стоял над ним и, загибая пальцы, цинично перечислял статьи уголовного кодекса, под которые неминуемо попадёт Валерка, если завтра же сам не принесет им своё самодельное оружие. Кстати, мерзкий Хабиб – пример гопника из благополучной с виду семьи. Слава Богу, никаких последствий эта опасная и крайне неприятная история не имела. И я думаю: хорошо, что этим всё и закончилось (даже то, что Денисову «вломили» для ума – тоже полезно). Больше попыток изготовить нечто подобное Валерка благоразумно не предпринимал.
Форин по складу и интересам находился где-то посередине между мной – преимущественно гуманитарием – и Денисовым – технарем до мозга костей. Я не сомневаюсь, что имя Валерки в будущем прогремело бы непременно. Форин тоже был толковым пацаном, но несколько несобранным и неорганизованным. Мог найти сложнейшее решение, а мог не увидеть очевидного. Мог получить на одном уроке пятерку, а на следующем – двойку. Учился в целом неплохо, но крайне нестабильно, поэтому по успеваемости авторитета в классе не имел.
Как-то в седьмом классе мы писали сложнейшую министерскую контрольную работу по физике. Все одноклассники, включая отличниц, получили тройки и двойки, ни одной четверки. И, как бельмо в глазу класса – две пятерки у меня и Форина (я списал у него). Однако никто ни единой секунды не сомневался в обратном: конечно же, Хакимов «скатал» у Муратова. Начались «наезды» на Форина: его пятерка была расценена классом не только незаслуженной, но и вызывающей отметкой. «Это Муратов у меня содрал!» – краснея от негодования, кричал Форин, я молчал. «Пецца, ну скажи им это!» – я продолжал молчать. Молчать и нагло лыбиться: мой авторитет был настолько высоким, что даже говорить ничего не требовалось. Ну не гад ли я, а? М-да… Фарид до сих пор не может мне этого забыть. Поэтому через полвека подтверждаю: это я тогда списал у Форина! Прости, друг!