Страница 62 из 109
Через час пришёл человек с планшетом, посмотрел на неё, что-то отметил, вызвал уборщика — обычного человека с тележкой, без всякой магии, без всякого сочувствия в глазах. Её унесли так, как выносят добытую дичь. Он поднял её за хвост и без церемоний бросил в пакет. Я запомнил это на всю жизнь.
Что же происходило со мной следующие несколько месяцев? Скажу так, что, если бы у боли, которую вызывали иглы учёных, было имя — оно всё равно не сравнилось бы по грозной тяжести с той пустотой, которая заняла моё тело после её смерти.
Я винил отца. Он король, он должен был прийти — прошло уже больше двух лет, а он так и не пришёл. Все эти истории про сплочение кланов, про древние союзы — чего они стоили, если моя мать умерла на холодном кафеле словно мусор в подворотне, а её сын так и остался в клетке? Он же любил её.
Я винил учёных. Разумеется. Их жестокость не требовала доказательств — она была буквально высечена шрамами по всему моему телу.
Но больше всего, страшнее всего — я винил себя. Себя, слишком слабого, чтобы пробудить силу, которая могла бы что-то изменить. Себя, слишком маленького, чтобы защитить мать в ту первую ночь похищения. Себя, просто существующего в этой клетке, дышащего, пока она — та, что подарила мне это дыхание — сгорела как спичка ради науки, в которую сама никогда не верила.
Ярость и уныние — странное сочетание, но именно оно поселилось во мне на долгие месяцы. Я перестал говорить, перестал есть больше необходимого для простого выживания, перестал даже смотреть в сторону людей, которые проходили мимо моей клетки. Единственным моим спутником в тот период стал крыс по имени Вальтер — юркое, худое существо с умными чёрными глазами, который жил в стенах лаборатории и иногда проскальзывал к моей клетке через щель в полу, чтобы поболтать.
— Ты выглядеть как фауле вёрст, майн либе друг, — сказал он мне однажды, что было для крысы, пожалуй, максимально возможным проявлением заботы. — Ты, не грустить иначе не долго либен. Только энде и всё.
Вальтер был прав в чём-то, хоть я и не понимал и половину его слов. Но он единственный, кто хоть как-то напоминал мне, что за пределами моей боли всё ещё существует мир.
Надежда.
Она появилась в один из самых обычных дней — таких же серых и одинаковых, как и все предыдущие. Крики, доносившиеся из коридора, были громче обычного — сопротивление, шипение, звук разрываемой ткани и чей-то испуганный человеческий вопль.
Её притащили в клетку рядом с моей — избитую, с разодранной шерстью, с глазами, полными такой чистой, животной ненависти, что даже я, погрязший в собственном унынии, почувствовал что-то похожее на восхищение.
От Вальтера я узнал её имя.
— София, — сказал он, проскользнув ко мне ночью, пока охрана дремала на посту. — Дикарка. Взяли её где-то на южной окраине города, судя по разговорам ученых. Полностью нетронутая цивилизацией зверюга. Кусает всех, кто подходит ближе метра. Халаты уже боятся к ней заходить без защитных перчаток усиленной прочности.
Я посмотрел на неё через прутья двух клеток. Она смотрела в ответ — прямо, без страха, будто оценивала, стоит ли меня мучить или можно сразу перейти к убийству.
Не знаю, что тогда произошло внутри меня. Может, простое любопытство. Может, что-то глубже — воспоминание о том, каким был мир до клеток, до игл, до белых стен. В её глазах горел огонь, который давно потух в моих собственных. Это было всё более увлекательно с каждым днём.
Я начал наблюдать за ней по ночам. Не подходил близко — она в первую же неделю доказала, что не потерпит подобной дерзости, разодрав лапу одному из уборщиков, который решил, что может её погладить без разрешения. Я был благодарен ей за это. Всё-таки я ещё помнил, как он поступил с моей мамой.
И я смотрел на неё. Каждую ночь, пока боль после нечастых дневных процедур не давала заснуть, я просто смотрел на неё через металлические решётки между клетками.
Постепенно — очень постепенно, неделями, месяцами — что-то изменилось. Сначала она просто начала замечать, что я наблюдаю. Я понимаю, как я выглядел со стороны. Но вы её не видели. Иначе бы поняли почему я не мог оторвать взгляд.
Потом — перестала шипеть в мою сторону каждый раз, когда я приближался к решётке. А ещё позже мы начали обмениваться словами — короткими, отрывистыми, будто оба разучились разговаривать после долгого молчания.
— Чего смотришь, — было первым, что она мне сказала. Не вопрос. Утверждение с претензией.
— Потому что не могу оторваться, — ответил я. — Разве нельзя?
— Здесь нельзя всё, — сказала она. — Ты не заметил?
Я заметил. Но впервые за долгое время мне было с кем это «нельзя» заметить.
Наши разговоры становились длиннее день ото дня. Она рассказывала о жизни снаружи — о крышах, по которым бегала, о переулках, где охотилась, о свободе, которую я никогда не знал, но о которой слышал в историях матери. Я рассказывал ей об отце — о короле, о кланах, о том, что где-то там, за пределами этих стен, идёт совсем другая жизнь, полная политики, союзов и древних традиций.
— Так ты, значит, сын короля? — спросила она однажды, и в её голосе звучала откровенная издёвка.
— Наследный принц из древнего Северного клана, — ответил я с достоинством, которое, признаю, выглядело довольно жалко для существа, сидящего в клетке с остатками облезлой шерсти.
— Ага, — она фыркнула. — Принцесса в клетке. Звучит как хреновая сказка.
С тех пор она звала меня именно так. Принцесса. Каждый раз с той же издёвкой, с тем же прищуром глаз, но постепенно — я это чувствовал — в этом прозвище стало появляться что-то тёплое. Что-то, чего у неё, наверное, никогда не было ни к кому прежде. И я чувствовал тоже самое. Возможно куда больше.
Однажды на неё напали во время общей прогулки в соседнем зале — двое котов из соседнего сектора, тоже подопытные, тоже озлобленные до предела условиями содержания, решили выместить свою злость и удовлетворить более низменные инстинкты. Охрана не спешила вмешиваться — мы же всего лишь кошки, а может, просто было лень.
Я обычно не наседал и находился неподалеку от неё в компании Вальтера, но в тот момент я оказался между Софией и этими двумя котярами, шипя так, как не шипел никогда прежде, готовый разодрать любого, кто посмеет подойти ближе.