Страница 18 из 121
Глава 6
Кранк сполз с тряпья и подошёл к медякам. Придвинул их лапой ближе к себе, потом прикрыл крылом с таким видом, будто я уже протянул руку и собираюсь его разорить.
— Настоящие сокровища не любят спешки, — произнёс он. — Они приходят постепенно. Накопление — процесс благородный.
— Сколько ты накопил за последний год?
— Достаточно, чтобы не считать вслух.
Фиска заглянул в книгу.
— Девятнадцать медных, латунная пряжка, бусина, ложка без ручки и три пуговицы разного размера.
Кранк тяжело вздохнул.
— Бухгалтерия убивает романтику.
Я записал: «Комната сокровищ: фактически без сокровищ; требуется переоценка активов и определение минимального уровня ценностей, при котором не стыдно называть помещение сокровищницей».
Кранк возмущённо посмотрел на меня.
— Стыд — это человеческое чувство.
— Верно. Но слово на двери всё равно придётся оправдывать.
— Можно повесить другую дверь.
— Не сейчас.
— Почему?
— Потому что у нас и прежние двери гнилые.
Эта мысль явно показалась ему недостаточно величественной, и он снова улёгся на своё имущество, всем видом показывая, что беседа закончена.
Самым неприятным пунктом оставался нижний уровень.
О нём здесь говорили либо вполголоса, либо не говорили совсем. Это само по себе меня не удивляло: в любом старом хозяйстве есть место, куда никто не любит ходить. На войне таким местом обычно становился дальний амбар с просроченным зерном, телега с порохом или кабинет полковника, если отчёт задерживался на день. В подземелье это был нижний уровень.
Лестница вела вниз узким каменным горлом. Ступени были стёрты, поручень — когда-то железный — давно исчез, а на стенах виднелись следы факелов, коптивших так долго, что камень вокруг почернел до блеска. Внизу лежала тьма. Не та простая, бытовая тьма, которая исчезает от фонаря, а густая и терпеливая, как вода в глубоком колодце.
Мы остановились у входа на площадку.
Бранн, шедший сзади, опёрся на топор и посмотрел вниз с явным неодобрением.
— Здесь пахнет так, будто кто-то давно умер и с тех пор не определился, доволен ли результатом.
— Прекрасное описание, — сказал я. — Почему сюда никто не ходит?
Фиска прижал книги крепче.
— Потому что отсюда возвращаются неохотно.
— То есть всё-таки возвращаются?
— Иногда.
— И что рассказывают?
— Смотря кто. Один говорил, что видел двери, которых нет на плане. Другой утверждал, что там кто-то считает вслух. Третий вернулся без памяти, но с новым плащом.
— И это всех смутило?
— Плащ был женский, — пояснил Бранн.
Это действительно добавляло истории беспокойства.
Я поднял фонарь выше. Свет съёжился в темноте, словно сам не был уверен, что ему сюда стоит соваться.
— Сегодня вниз не идём, — сказал я. — Сначала разберём верхние уровни, укрепим свет, проверим проходы и только потом спустимся.
Бранн хмыкнул с таким видом, будто предпочёл бы как раз наоборот: сначала спуститься, там чем-нибудь стукнуть, а уже потом думать про освещение.
Я записал: «Нижний уровень — закрыт, фактическое состояние неизвестно, доступ ограничить до отдельной проверки».
Пока мы осматривали подземелье, за нами тянулась вереница работников: гоблины с ящиками инструментов, Торм с грязным полотенцем на плече, Мара со связкой ключей, крысы-разведчики, которые появлялись и исчезали так быстро, что их присутствие ощущалось скорее как шорох мысли. Они находили щели, проверяли закоулки, вынюхивали старые ходы и возвращались с видом людей, которым есть что сказать, но они подождут, пока остальные дозреют до необходимости слушать.
Один раз номер четыре принесла пуговицу.
Во второй раз — ржавый гвоздь.
В третий — кусок пергамента с надписью «не открывать».
— Откуда это? — спросил я.
Фиска взглянул и побледнел чуть заметнее обычного.
— Похоже, со старого сундука.
— Какого ещё сундука?
— Который стоит в кладовой рядом со складом. Он отмечен в ведомости как «неучтённый предмет повышенной спорности».
— Что значит «повышенной спорности»?
— Прежний бухгалтер настаивал, что его надо открыть. Прежний управляющий — что не надо. Потом они поссорились, составили два взаимно исключающих акта и оба исчезли из архива.
— Сундук с тех пор не открывали?
— Нет, — сказал Фиска и почему-то понизил голос. — Его пытались перенести, но он начал стонать.
— Сундук?
— Да.
— Это было до или после того, как вы решили его не трогать?
— Практически одновременно.
Кладовая оказалась маленькой комнатой без окон, заваленной хламом по самые косяки. Внутри было душно, сыро и пахло таким количеством старой древесины, ткани и чужих решений, что я сразу почувствовал: всё ценное отсюда давно вынесли, а всё опасное аккуратно оставили до лучших времён.
Сундук стоял у дальней стены, под обвалившейся полкой. Он был низкий, широкий, окованный железом, покрытый трещинами и слоем пыли такой толщины, что на крышке можно было бы составить отдельную карту местности. Железные полосы почернели, замок заржавел, а на передней стенке едва читались остатки выцветшей краски: круг, перечёркнутый тремя косыми линиями.
— И это никто не открывал? — спросил я.
— Никто из тех, кто потом захотел об этом рассказывать, — ответил Фиска.
Бранн уже присел рядом и постучал по крышке костяшками пальцев. Сундук ответил глухо, как старый зуб.
— Дерево крепкое, — заметил орк. — Можно топором.
— Нет, — сказал я.
— Почему все лучшие решения ты запрещаешь сразу?
— Потому что после твоих лучших решений мне придётся объяснять, почему у нас ещё и проклятие по всему этажу.
— Ты говоришь так, будто это редкость.
— Я только второй день здесь, но уже начинаю подозревать, что редкость — как раз отсутствие проклятий.
Мара подошла ближе, но так, чтобы между ней и сундуком оставалось не меньше двух шагов.
— Его, кажется, опечатывали.
— Чем? — спросил я.
— Бумагой, воском и, судя по словам прежнего управляющего, благоразумием.
Фиска вынул из кармана список.
— В документах указано, что содержимое сундука может относиться к старым имущественным обязательствам дома Кессель.
— Это можно было сообщить раньше, — заметил я.
— Тогда бы вы нервничали с утра.
— А сейчас?
— Сейчас уже после обеда, и это немного приличнее.