Страница 16 из 121
— Для чего?
— Мы измеряем скорость протечки.
— И каковы результаты?
— Неблагоприятные.
— Я и без ведра это вижу.
— Но без ведра было бы труднее доказать серьёзность проблемы.
Капля упала ему на нос. Фиска не моргнул. Видимо, бухгалтерия приучает к стойкости лучше военной службы.
Я обошёл помещение, ощупал стену, посмотрел вверх, насколько позволял свет.
— Протекает крыша над верхней галереей?
— И часть водоотводного канала, — вставил Фиска. — Канал чистили в последний раз...
Он пролистал несколько страниц, хмурясь всё сильнее.
— В последний раз его, вероятно, ещё уважали.
— Это не дата.
— Даты нет. Есть запись: «Снова течёт». Судя по почерку, очень старая.
В соседнем коридоре меня ждал маятник.
Та самая ловушка, которая вчера чуть не убила гоблина, сегодня выглядела ещё обиднее: железный груз висел набекрень, цепь перекрутилась, подпружиненный механизм торчал из стены, как сломанный зуб, а предупредительная табличка «Осторожно. Ловушка» по-прежнему стояла на месте, словно считала, что выполнила все свои гражданские обязанности.
Рядом с ловушкой суетились Добр и Сив — двое гоблинов-техников. Если бы мне понадобилось выбрать двух существ, меньше всего похожих на мастеров безопасности, я бы всё равно выбрал их не сразу, потому что сначала решил бы, что они дети, сбежавшие из инструментального ящика. Оба были невысокие, длинноухие, жилистые, с проворными пальцами и тем особым выражением на лицах, которое появляется у людей, привыкших разбирать сложные вещи без уверенности в том, что удастся собрать их обратно в прежнем виде.
Добр был весь в ремнях, карманах и металлических застёжках. На его жилете висело столько приспособлений, что при каждом движении он звенел, как передвижная лавка мелочей. Сив выглядел аккуратнее, но именно поэтому казался опаснее: инструмент он носил в мягком кожаном футляре, а глаза у него были того спокойного цвета, который часто встречается у отравителей, опытных поваров и людей, знающих, где спрятаны долговые расписки.
— Что у нас здесь? — спросил я.
— Независимость механизма, — с уважением сказал Добр.
— От чего?
— От разума.
— Говоря проще? — предложил я.
Сив поднялся с колена, вытирая руки тряпкой.
— Ловушка срабатывает не тогда, когда нужно, и не так, как должна. Если на плиту наступить, она иногда молчит. Если не наступать — может ударить сама, от сырости, сквозняка или плохого настроения.
— У ловушек есть настроение?
— У старых — безусловно, — ответил Сив так серьёзно, что я не сразу понял, шутит он или просто много лет работает в подземелье.
Добр вставил:
— Ещё она свистит.
— Это предусмотрено?
— Нет. Но звучит зловеще.
— И опасно.
— Иногда одно другому помогает.
Я осмотрел плиту, потёр край подошвой.
— Вы можете отключить её до ремонта?
Гоблины переглянулись с видом хирургов, которым предложили зашить рану у пациента, всё ещё скачущего на лошади.
— Можем, — сказал Сив. — Но тогда погаснет и соседняя.
— Какая соседняя?
— Та, что в коридоре за поворотом.
— Она исправна?
Добр задумался.
— Необычайно. Поэтому тревожно.
— Отключайте обе, — решил я. — Пока не будет нормального осмотра, ни одна ловушка не должна работать сама по себе.
— Это ухудшит впечатление для посетителей, — заметил Добр.
— У нас есть посетители?
— Пока нет.
— Тогда впечатление подождёт.
Я сделал новую запись: «Ловушки первого уровня — частично неисправны, частично опасны для персонала, частично живут собственной жизнью». Подумал и добавил: «Отключить всё, в чём нет полной уверенности».
Дальше начался вопрос света.
Свет в подземелье был того рода, который скорее намекает на освещение, чем обеспечивает его. Здесь не было настоящей тьмы — камень, вода и воздух сами по себе удерживали слабый сумрак, — но факелы горели скверно, лампы коптили, а часть светильников давно умерла безо всяких торжественных церемоний. В длинных коридорах огни стояли через неравные промежутки; один светил ярко и нервно, второй тлел так, словно стыдился своей работы, третий вообще не горел, но сохранял на стене важный вид уволенного чиновника.
У кухни полумрак смешивался с паром от котлов и становился похож на дурной сон неопрятного повара. У лестницы на жилой уровень света было столько, что я дважды едва не оступился, а Фиска один раз невозмутимо вошёл лбом в висящую цепь.
— И это тоже надо записать, — сказал он, потирая переносицу.
— Что именно? Цепь?
— Недостаточное освещение в местах повышенного движения. Я уже трижды за этот месяц ударялся об этот крюк.
— Но месяц только начался.
— Значит, тем более серьёзная проблема.
Чем дальше мы шли, тем яснее становилось: подземелье не развалилось целиком только потому, что всё в нём разваливалось не одновременно. Сырость сдерживала пыль, пыль забивала щели, щели не давали провалиться полу, а пол, в свою очередь, поддерживал тех, кто ещё мог ходить и ругаться.
Особое впечатление произвёл склад.
Снаружи дверь в склад выглядела так, будто с ней долго спорили и никто не победил. Она стояла под углом, отозвалась на толчок печальным скрипом и открылась не внутрь и не наружу, а как-то в сторону собственной тоски.
Внутри царил порядок, если под порядком понимать отсутствие всякой надежды быстро найти нужную вещь.
Здесь было всё: мешки с мукой и бочки с уксусом, ржавые наконечники копий, шлем без затылка, свёртки старых плащей, верёвки, пустые ящики, ящики не пустые, ящики, о назначении которых никто не хотел говорить, короб с костями, короб без костей, три медных котла, в одном из которых лежали свечи, а в другом — подковы, сломанная арфа, сундук с надписью «срочно», на котором лежал мешок картофеля, и две стойки с оружием, между которыми зачем-то хранились сушёные грибы.
Склад пахнул мукой, железом, гнилой древесиной и таким количеством старых решений, что у меня сразу заныли виски.
Грим, заведующий складом, появился из-за мешков так внезапно, будто вырос из них вместе с пылью. Он был широколицый, коренастый, с очень серьёзным выражением, которое портили лишь усы. Усы у гоблина выглядели неожиданно. Редкие, длинноватые, они торчали по сторонам с таким упрямством, будто сами считали себя старше хозяина и потому заслуживали уважения.