Страница 107 из 121
— Я слушаю, командир.
— Ты не выйдешь к нему один.
В голосе Короля Пепла впервые прозвучало что-то вроде настоящего удовольствия.
— Вот и ложь, на которую живые всегда щедры перед последней потерей.
Я даже не удостоил эту тварь ответа.
— Йорген, — повторил я, — если ты нужен ему для ключа, значит, мы будем держать тебя так, как держим всю эту чёртову крепость. До последнего.
Он посмотрел на меня с такой странной мягкостью, что мне стало хуже, чем от любой угрозы.
— В этом и беда, Герхард, — тихо сказал он. — Я не уверен, что меня уже можно удержать здесь, не пустив его дальше.
— Мы попробуем.
— Ты всегда пробуешь.
— Да, представь себе. Это мой раздражающий метод управления.
Он издал слабый, ломкий звук, почти похожий на смех.
— Потому я и остался.
У меня внутри всё оборвалось ещё до того, как я понял, почему эта фраза звучит как прощание.
— Йорген...
Но он уже шагнул назад.
Всего один шаг. Потом ещё один.
В сторону нижнего коридора. В сторону тьмы, откуда шёл голос.
Мара рванулась первой.
— Даже не думай!
Он поднял руку — не угрожая, не отбиваясь, а словно прося её остановиться хоть на секунду.
— Если вы попытаетесь держать меня силой, — сказал он спокойно, и это спокойствие было страшнее любого отчаяния, — он получит вас вместе со мной. Через строй, через ключ, через память. Я слишком долго был замком, чтобы не узнать, когда меня начинают открывать изнутри.
Лира почти сорвалась:
— Это не решение! Это капитуляция!
— Нет, — ответил Йорген, не сводя взгляда с глубины. — Это выбор места, где я ещё могу хоть что-то сделать сам.
Я шагнул к нему вплотную.
— Посмотри на меня.
Он посмотрел.
— Если ты идёшь туда умирать красиво, я запрещаю.
— Командир...
— Я серьёзно.
На этот раз улыбка была яснее. Тихая, невозможная на его лице — и всё же я её увидел.
— А если я иду исправлять то, что должен был исправить очень давно?
— Тогда я иду с тобой.
— Нет.
— Это не просьба.
— А это, — сказал он мягко, — впервые за всё время мой собственный приказ себе. Не следуй.
Я почувствовал, как за спиной Мара делает шаг. Ещё один. Как Лира вскидывает руку, вероятно, собираясь бросить что-то парализующее. И я понял: ещё миг — и мы действительно попытаемся остановить его силой. Возможно, даже сможем на секунду. Возможно, этим и добьёмся того, чего добивается Король Пепла.
Йорген увидел это тоже.
— Не надо, — сказал он тихо. — Пожалуйста.
Это «пожалуйста» ударило сильнее, чем все признания.
Потому что в нём был уже не древний страж, не носитель ключа, не солдат печати, а просто наш Йорген — тот, кто стоял у рубежей, молча носил службу, спорил мало, прикрывал честно и слишком долго считал себя недостойным быть здесь.
Я хотел сказать ему что-то правильное. Что-то командирское. Что-то, что удержало бы. Но все слова внезапно стали или слишком малы, или слишком сказаны поздно.
И тогда он просто кивнул мне — с той старой, прямой уважительностью, которая всегда была в нём, — развернулся и пошёл вниз.
Не быстро. Не как беглец. Не как пленник. Как человек, который наконец сам выбрал направление своей кары.
Голос Короля Пепла больше не говорил.
Он ждал.
Мы стояли и смотрели, как красные руны на костях Йоргена постепенно растворяются в темноте нижнего коридора, пока не остался один слабый отблеск, а потом не исчез и он.
Только тогда Мара сорвалась на крик:
— Ты не можешь просто так отпустить его!
Я повернулся к ней так резко, что она сама на миг замолчала.
— Думаешь, я этого хотел?
— Тогда почему...
Лира перебила нас обоих шёпотом, в котором ужаса было больше, чем в любом крике:
— Потому что, если он прав, мы только что не потеряли стража.
Она с трудом сглотнула.
— Мы отпустили к Королю Пепла последний живой ключ.
И в этот момент я понял: как бы ни называл Йорген свой уход — выбором, долгом, исправлением или запоздалой честностью, — для нас он был одним.
Он добровольно вышел навстречу мёртвому королю.
***
После ухода Йоргена у меня не осталось того вида надежды, который ещё можно было назвать приличным словом.
До этого, как бы плохо ни складывались наши дела, внутри всё равно жила глупая, упрямая мысль, будто при достаточном количестве правильных решений, своевременной злости, грамотно распределённых людей и удачной доле чужой ошибки мы сумеем если не выиграть, то хотя бы удержать ситуацию в пределах знакомого кошмара. Подземелье могло быть осаждено, подкуплено, подрыто, окружено нежитью и юридической мерзостью, но всё ещё оставалось местом, где я понимал, что именно нужно делать дальше.
Теперь это чувство кончилось.
Потому что Король Пепла получил главное, чего добивался не силой, а терпением: движение Йоргена к нему было не победой в бою, а согласием ключа подойти к замку. И никакой честный рубеж, никакая дверь, никакой удар молота не могли изменить того факта, что внизу сейчас сходились две половины давней ошибки, пережившей и войну, и смерть, и века, и моё отчаянное желание вести здесь просто неприятный, но всё же понятный бизнес.
Победить такую вещь силой было невозможно.
Именно поэтому мне пришлось наконец начать думать как последнему идиоту.
Или как командиру, который слишком долго жил рядом с подземельем, чтобы не усвоить: всё по-настоящему действенное здесь с первого взгляда всегда выглядит как дурная идея.
Я собрал всех в штабе ещё до рассвета.
Не для общего совета — времени на широкую демократию у нас уже не оставалось, — а для того, чтобы озвучить план достаточно рано, пока люди ещё могут его оспорить и, возможно, предложить что-то менее самоубийственное. Этого, впрочем, почти не случилось. Не потому, что план был хорош. А потому, что он был настолько безумен, что спорить с ним в логических категориях оказалось затруднительно.