Страница 48 из 103
Она смотрит в окно, нарочито избегая моего взгляда. Шмыгает носом, вытирает его и делает глубокий вдох, чтобы взять себя в руки.
— Моя лучшая подруга, Джулс, несколько лет назад узнала, что у неё рак толстой кишки. Разве в двадцать пять лет болеют раком толстой кишки? — её голос хриплый, и я слышу в нём боль. — Врачи не давали ей особых надежд. Всё было плохо, болезнь быстро прогрессировала. Она отчаялась и наткнулась в интернете на видео Феникса.
Чёрт.
Моя хватка на руле усиливается.
— Он втюхал ей всю эту чушь, которую проповедует. Что её тело может само себя исцелить. Что ей просто нужно радикально изменить диету. Что она может уморить рак голодом. И что меня злит больше всего? Какое-то время ей правда становилось лучше. Она делала всё, что он ей говорил, и на несколько месяцев показалось, что она может победить болезнь.
Уиллоу дёргает край рубашки, теребит распустившуюся нитку. Челюсть крепко сжата, гнев буквально сочится из неё.
— Но потом она стала выглядеть как смерть. Она истощалась. Я умоляла её пройти обследование, вернуться к онкологу. Но она сказала, что у неё ещё есть дела с Фениксом. Он обещал ей что-то, что раз и навсегда избавит её тело от рака, — её голос становится твёрдым, как камень, холодным, как лёд, пока она смотрит в лобовое стекло на тёмную пустыню. — Сексуальное исцеление. Освобождение. С ним.
Челюсть сжимаю так сильно, что зубы вот-вот треснут.
Чёрт возьми. Почему? Почему столько подонков творят эту мерзость?
— Джулс не знала, во что ввязывается. Но он её обработал. Он манипулировал ею. Заставил поверить. В него. Он воспользовался её отчаянием. Затащил в свою постель. И исцелило ли это её? Конечно, чёрт возьми, нет, — от ярости в голосе, слова произносятся с дрожью. — Она вернулась со слезами на глазах, вся униженная. И знаешь что? К тому моменту рак распространился повсюду. Было слишком поздно пробовать другие методы лечения. Через три месяца её не стало.
Ругань срывается с моих губ, и я сжимаю руль так, что пальцы белеют.
— Так что да, — шепчет Уиллоу, — с Фениксом у меня личные счёты.
— Тебе больше не придётся делать это в одиночку, — обещаю я ей. — Феникс Марроу заплатит за то, что творит. И я помогу тебе.
Это находит отклик — я чувствую. По тому, как перехватывает её дыхание, как опускаются плечи. В ней бушует конфликт: ярость из-за того, что я посмел вторгнуться на её территорию, и благодарность за то, что всё-таки сделал это.
Наконец она говорит:
— Расскажи мне всё.
И я рассказываю. Описываю планировку клиники, где стоят охранники, как расположены помещения. Говорю ей о спокойной угрозе в рукопожатии Феникса, о том, как его взгляд скользнул по мне, будто я уже каталогизирован, промаркирован, убран в архив. О блендере я не упоминаю. Эта деталь уйдёт со мной в могилу.
Когда я заканчиваю, Уиллоу откидывается на спинку сиденья, скрестив руки.
— Ты заметил какие-то способы подобраться к нему?
Я едва сдерживаю стон, готовый вырваться из горла. Чувствую себя неудачником, потому что правда такова — нет.
— В клинике это не получится, — признаю я с горечью поражения. — Там слишком много людей: охранники, сотрудники, последователи.
— И чтобы просто войти в дверь, нужно заплатить, — говорит она, как всегда раздосадованная. Она вздыхает, и я почти слышу, как в её голове крутятся шестерёнки. Несколько долгих мгновений она смотрит в окно, прежде чем я чувствую, что её взгляд возвращается ко мне.
— Спасибо. За то, что сделал. Это много для меня значит.
— Конечно, — отвечаю я, хмуря брови и на мгновение глядя на неё. Облегчение ослабляет что-то в груди, кажется, худшее позади. Она не вышвырнула меня из машины. Не велела мне не лезть не в своё чёртово дело.
Сияние Стрипа впереди становится ярче, словно занавес, который вот-вот поднимется. Мне стоит отвезти Уиллоу домой. Но эта ночь не кажется завершённой.
— Хочешь зайти ко мне ненадолго? — спрашиваю я, бросая на неё взгляд.
— Да, — отвечает она, даже не оборачиваясь.
Когда мы добираемся до пентхауса, я бросаю ключи от грузовика Уиллоу на столешницу. Звук получается слишком громким, слишком резким, отдаётся эхом. Уиллоу проходит мимо меня прямиком к окнам; её силуэт окутан неоновым сиянием Стрипа. Там, снаружи, царит хаос, сирены, стук игральных костей, фальшивые Элвисы. А здесь — только мы и правда.
Я выключаю верхний свет, погружая комнату в полумрак. Огни города делают остальное: они раскрашивают Уиллоу в розовые и голубые тона, словно существо, вырезанное из того же хаоса, который она годами подчиняла своей воле.
Настал момент. Я чувствовал, что это неизбежно, с той самой секунды, когда не сбежал, увидев, как она убивает Трэвиса Белла. Я хочу, чтобы она знала. Мне нужно, чтобы она знала. После всего, после сегодняшнего вечера и того, что мы сейчас сделали, я должен сказать сейчас.
Обойдя диван, стоящий позади Уиллоу, я подхожу и сажусь. В темноте она поворачивается от окна, и её взгляд находит мой. Я просто смотрю на неё несколько мгновений, надеясь, молясь, что это не станет самой большой ошибкой в моей жизни.
— Я хочу, чтобы ты поняла, почему ничто меня всё это не пугает, Уиллоу. Ты заслуживаешь правды.
Она моргает один раз. Я замечаю, как что-то мелькает в её глазах, но это появляется и исчезает так быстро, что я не успеваю понять, что это было. Она просто кивает и пересекает комнату, чтобы сесть напротив меня на диване.
— Моя семья, — начинаю я, и слова на вкус словно желчь, — все живут в Бруклине. Там я вырос. Мои родители, бабушка, дедушка, тёти, дяди — все они там. И все они в деле.
— В мафии? — резко, как всегда, спрашивает Уиллоу.
— Не совсем, — отвечаю я, и это кажется неправильным: каждая клеточка моего тела кричит, что делиться такой важной информацией — ошибка. Я хранил это под семью замками уже десять лет. — Мы не были боссами мафии. Мы были командой по зачистке. Посредниками. Тенью, которую отбрасывают настоящие монстры.
Я качаю головой и смотрю в окно.
— Знаешь, как в кино тела просто исчезают? Это были мы. Вытаскивали парня из багажника, отмывали асфальт, следили, чтобы соседи не задавали вопросов. Мой дядя мог упаковать труп быстрее, чем большинство людей упаковывают рождественские подарки.
Неоновый свет отражается в глазах Уиллоу — острый, словно лезвие. Она видит меня. Слышит каждое слово. И я уже не могу остановиться.