Страница 71 из 76
Горячую еду раздают прямо в проходе. Котелок передают от койки к койке над вытянутыми ногами, и каждый раз Бондарь придерживает дужку, чтобы кипяток не плеснул на лежачих. Наливают густую перловку с кусочками тушёнки. Запах мяса мгновенно вытесняет карболку, но вместе с ним в тесноте становится душно: на крашеном подволоке выступает испарина, пар садится на лицо. Кто-то у дальней переборки просит вторую порцию, ему отвечают, что вторая после обхода, и он не спорит — просто ставит посуду себе на грудь и лежит так, грея её собой.
Я сажусь на край рундука рядом с Дейнекой и упираю каблуки в планку, чтобы каша не поехала с колен при качке.
Ковтун приносит три миски, составленные одна в другую, и разбирает их стоя.
— Одну держу тебе, — верхнюю он ставит Дейнеке на колени и подпихивает глубже, к самому животу. — Одну поставлю Гуляеву. Третью никому не дам.
— Моим ремнём расплатишься, — Дейнека здоровой рукой накрывает свою сверху, будто её и правда могут отнять.
— Ремень твой у меня на поясе. Значит, и каша моя, — Ковтун цепляет ремень большими пальцами и не отходит от койки, пока посуда не удержится на коленях.
— Пока я одной рукой, ты храбрый, — Дейнека кладёт поверх каши здоровый локоть и оставляет Ковтуну голый ободок.
Я пропускаю ложку между указательным и средним, сжимаю их ровно до первого укола и прижимаю черенок большим сбоку. Перловка тянется за ней тяжёлым комком. Первый удаётся донести, второй соскальзывает обратно и шлёпает по ободку. Горячая крупа остаётся на бинте; я смахиваю её тыльной стороной ложки, пока жир не успел пройти в марлю.
Третий доходит до рта целым, и четвёртый тоже, и я нахожу счёт, при котором черенок не проворачивается: доносить надо не рукой, а плечом, кисть только держит угол. Так работают с грузом, которому нельзя дать раскачаться. За семь движений я не роняю ни одного.
— Куда разогнался? — Бондарь из-за плеча пододвигает мою кашу ближе к краю рундука. — Сначала доешь, потом палубу возьмёшь.
— Не двигай, я приноровился, — я останавливаю посуду запястьем, пока она не съехала с тряпки.
— К миске ты приноровился. Море с тобой ещё не договаривалось, — санитар складывает край тряпки валиком и подпирает им дно со стороны крена.
— Я и так ем медленнее всех, — я поднимаю ложку с целым комком перловки и держу на весу, предъявляя ему добычу.
— Поэтому и доешь горячим, — он подталкивает валик ещё на палец и уходит к котелку, оставив всё там, где оно перестало скользить.
Восьмое движение выходит слишком уверенным. Я забираю со дна широко, как забирал бы здоровой рукой, черенок проворачивается между разведёнными пальцами, и ложка ложится плашмя. Перловка ссыпается мне на колено. Ничего не болит; это хуже, чем если бы болело. Умение, которое я только что нашёл, держится ровно до того места, где я перестал о нём помнить, — а завтра ночью помнить будет некогда.
Дейнека держит свою коленями, здоровой рукой работает ложкой. На третьем движении корпус ложится на пологую волну, и посуда ползёт по шинели. Ковтун ловит её за ободок прежде, чем горячее дно доходит до перевязи.
— Я сам, — Дейнека сводит колени плотнее, запирая посуду между ними, и заслоняет её здоровой рукой.
— Вижу, — Ковтун держит ободок двумя пальцами и принимает на них ещё один рывок, прежде чем тот дойдёт до шин.
— Отпусти, — Дейнека упирает черенок Ковтуну в большой палец, выталкивая чужую руку со своего обеда.
— Тогда колени шире, моряк, — Ковтун пяткой раздвигает носки его сапог и только тогда снимает пальцы с ободка.
Дейнека переставляет сапоги. Каша перестаёт дрожать, и Ковтун отходит на полшага, но остаётся в пределах вытянутой руки, где его как бы и нет.
За переборкой тяжело ударяет воздухом. Палуба толкает столик снизу; ложки на миг приподнимаются над кашей. Лампа качается, жидкий свет проходит по лицам. Следом приходит ещё один глухой разрыв, дальше первого, и по обшивке скатывается мелкая ржавая крошка. Раненый у двери приподнимается на локтях.
Я тоже подаюсь к проходу раньше, чем успеваю решить, зачем встаю. Миска упирается ободком в живот, ложка выскальзывает и остаётся в каше. Обе руки уже ищут опору на рундуке. Боль останавливает их на полпути; вместо упора я вдавливаю локти в колени и ловлю корпус спиной. За ночь тело выучилось вскакивать на каждый удар, но выучилось им, старым телом, у которого были рабочие руки.
И тут же становится видно, кто в кубрике проснулся сегодня не в первый раз. Двое лежачих у переборки даже не открыли глаз. Они разбирают этот звук во сне и знают про него больше, чем знаю я.
— По бухте? — раненый у двери вцепляется в край матраса и тянется ухом к переборке, будто следующий удар можно услышать заранее.
Гринько стоит в проходе и слушает корпус.
— За Южной стороной. Здесь волна не пришла. Ешьте, — Гринько не снимает руки с переборки до конца затихающей дрожи и другой возвращает поднявшегося на матрас.
— Откуда бьют? — раненый не ложится до конца и ищет лицо Гринько за качнувшейся лампой, требуя от него расстояния, которого в кубрике никто не знает.
— Передовая ответит, если спросишь лично. Сейчас ешь, — Гринько пяткой придвигает к матрасу его порцию и стоит над ним, пока тот не отпускает край шинели.
Раненый ложится обратно. Ложки опять скребут жесть, цепляя густую кашу со дна. Лампа ещё немного дрожит на шнуре, потом успокаивается; я слежу за ней, пока не убеждаюсь, что третьего удара не будет, и лишь тогда доедаю своё.
После каши дают чай. Он пахнет железом и дымом, зато обжигает губы. Я ставлю кружку на сложенную тряпку, подворачиваю её края запястьями и обхватываю жестяные стенки с двух сторон. Тепло проходит сквозь сухие бинты медленно, собирается в кончиках. Вместе с ним наваливается усталость: глаза закрываются между двумя глотками, и в третий раз я промахиваюсь кружкой мимо нижней губы.
— Три часа, — Гринько щёлкает ногтем по стеклу своих часов, проходя мимо.
Я отставляю кружку и подтягиваю сапоги под рундук, собираясь встать прежде, чем он уйдёт.
— У оснастки список на день, — я завожу носки сапог под рундук и подбираю ноги, чтобы встать следом за ним.
— Работа дождётся, — Гринько упирается мне в грудь и не даёт поднять плечи с переборки.
— Там трал после ночи не разобран, — я показываю подбородком на люк и пробую обойти его руку одним плечом. — И свет до вечера не простоит. Дальше на ощупь разбирать будем.